Фотографии на стене

Чимин тянется палочками за кусочком свинины, красной от перца, макает ее в плошечку с рисом, не особо тем самым избавляясь от основной остринки, и отправляет в рот, жуя и пытаясь одновременно вобрать холодный воздух, облизывая губы и морщась от того, что они теперь тоже горят. Чимин делает глоток пива и тянется за следующим таким же пунцово-алым кусочком. Он сегодня заслужил. Разговор за столом течет мерно. Сегодня в японском ресторанчике, куда все решили для разнообразия сходить, но заказали больше китайскую кухню, что тоже вызвало споры, собрались две компании друзей, которые в целом друг друга знают, но таким полным составом собираются разве что раз в полгода-год. Когда рак на горе, именуемый Намджуном, свистнет, что хочет увидеть всех своих друзей, а не стратегически поделенные половинки, которых он постоянно подталкивает друг к другу и которым хорошо общаться вместе, но как только они расходятся, то не вспоминают об этом до следующего объединительного порыва от Намджун-хёна. Чимин прислушивается к разговору вполуха, думая, переходить ли на соджу сегодня или ограничиться пивом. Если бы не надо было завтра с утра на работу, даже вопроса бы не было, ему уже давно хочется расслабиться до конца, отпустить тормоза, забыться, перестать чувствовать себя загнанной лошадкой, у которой еще не оплачена половина кредита за каморку, да еще впридачу недавно сменившийся полоумный босс, который скоро всех сведет с ума, и настолько жалкая, одинокая жизнь, что он даже своим братюлям, своим брос об этом не рассказывает, больше намекая им то на одного паренька, с которым он хочет замутить, то на другого, когда в реальности в последний раз секс у него был после корпоратива, да, банальность, да, пошлость, но хотя бы была разрядка и чувство удовольствия, что еще может, еще хочет и, наверное, даже будет. Потому что со стрессом на работе и давящей серой безнадегой коротких вечеров ему уже кажется, что он подался в целибат. — И она ему говорит: «не хочу тебе отсасывать, мне противно». Чимин навостряет уши, включается в диалог, подбрасывая себе в пиалу нарезки и мешая их с рисом, не глядя. Тэхён преувеличенно-артистично подносит ладошку ко рту с громким «ах!», а Юнги пихает его в плечо и обращается к Хосоку, который делится столь драматичной историей: — Так, ну а Ёнбок что? Как вырулил? Хосок пожимает плечами: — Я не знаю, мы просто обсуждали, что иногда девчонки ломаются… Хосок не успевает договорить, а Чимин уже знает, что сейчас будет. И действительно. Подвыпивший Сокджин ударяет стаканчиком с соджу о стол и тычет пальцем в сторону всех по очереди за столом: — Каждый имеет право, — Сокджин обводит группу взволнованно-блестящими глазами, — говорить о том, что ему нравится или, — Сокджин икает, что немного снижает пафос его речи, — не нравится в сексе. Все гудят, и Чимин, подозревающий, что сейчас беседа может опять перейти в опасное русло обсуждения необходимости озвученного согласия в сексе, решает немного отвлечь внимание от Сокджина, который уже весь подрагивает от желания поговорить на волнующую его тему. — Я вот не особо люблю, когда мне делают минет. Чимин не доносит очередной кусочек свинины до пиалки, потому что за столом повисает такая звенящая тишина, что можно подумать, будто в ресторанчик зашел как минимум президент, как максимум — кто-то из Stray Kids. Намджун деликатно кашляет и открывает рот, чтобы не смущать Чимина и поменять тему, но тут встревает Чонгук — клевый парень, которого Чимин видел от силы десяток раз, потому что его расписание не очень совпадало с планами их компании, хотя историй о его успешной карьере детского тренера по тхэквондо он наслушался вдоволь. Чимин заочно считает его хорошим и, наверное, слишком непохожим на него? Шумным, общительным, старающимся всем понравиться, строящим связи со всеми, даже с официантами, просто потому что ему в радость. Без всякого подтекста он любит втягивать окружающих людей в круговорот своей жизни, новостей, эмоций. Чимин как раз доносит слегка подостывшую свининку до губ, когда Чонгук выпаливает: — Как?! В его голосе столько отчаяния, что даже Чимин улыбается, а остальные за столом начинают ржать над ним в голос, подначивая и что-то ему отвечая, и пытаясь зашикать. Чимин пожимает плечами, жуя остренькое и наслаждаясь тем, как горят сейчас его нёбо, язык, губы, как даже слегка начинают слезиться глаза. — Не знаю, всегда так было, — Чимин откладывает палочки в сторону и, смотря на покрасневшего Чонгука, который упрямо не отводит взгляд, поясняет. — Не, так-то мне норм, но не самое… — Чимин задумывается, пока Тэхён что-то шепчет перегнувшемуся к нему через стол Хосоку, — … любимое? Чонгук явно хочет что-то еще спросить, но Намджун, пнув Чонгука под столом ногой и попав по Сокджину, который очень громко ойкает в ответ, обиженно куксясь, начинает рассказывать про то, как на работе ошиблись в рекламной брошюре и напечатали матерное слово тысячей экземпляров. Чимин продолжает посасывать пиво, мешать себе в пиалке что-то посытнее да поострее, понимая, что уже наелся, но не желая останавливаться. Сегодня его вечер. Он чувствует, как Чонгук, сидящий поодаль, продолжает бросать на него взгляды, но предпочитает не обращать на это внимания. Ему стыдиться нечего. Он знает, чего хочет или не хочет его тело, что ему нравится, а что доставляет больше дискомфорт, чем удовольствие. Чимин не считает себя ханжой, он сам обожает опускаться на колени перед партнерами, смотреть на них снизу вверх, ощущая их возбуждение и нетерпение. Ему доставляет удовольствие нащупать член через ткань одежды, помучать того, кто может либо мягко гладить его по затылку, либо жадно впиваться рукой в пряди на голове, направляя и торопя, пока Чимин будет смеяться в ответ и говорить «какой нетерпеливый». Ему нравится процесс от и до. Особенно он любит тот момент, когда высвобождает член из трусов или из брюк, если партнер особенно смелый и предпочитает ходить без белья. Когда Чимин «знакомится» с полем работ, когда впервые обхватывает пальчиками чужое возбуждение, чувствуя, как у него самого внизу начинает пульсировать ответное желание. Чимин обожает подносить подрагивающий член к губам, едва водя им по приоткрытому рту, смотря снизу вверх из-под ресниц. Он знает, какое действие такой вид оказывает на партнеров. Как охуительно он выглядит, когда медленно, как будто случайно, облизывает губы, чуть касаясь нежной головки кончиком языка. Чимин одергивает себя, его мысли ушли куда-то не туда. Чимин касается горящих от острого губ, вжимает в них палец, прислушиваясь к ощущениям, а потом смахивает морок и оглядывается. За столом все шумят, Юнги хохочет, Хосок хихикает, Намджун смотрит на всех с улыбкой, Сокджин сонно подпирает щеку ладонью, рисуя узоры на тарелке, Тэхён загадочно облизывает деревянную палочку для зубов, держа ее на манер сигары, а Чонгук… Чонгук смотрит Чимину прямо в глаза, отчего Чимин чуть не давится, но быстро откашливается, делает глоток пива и улыбается очередному подколу от Хосока в сторону Юнги. На Чонгука он больше не смотрит. Ну, просто потому что нет. Чимин давно перестал стесняться этой своей особенности, а его партнеры быстро переставали высказывать удивление или недовольство после того, как Чимин мягко им говорил «не обязательно» или «мне не очень нравится, когда ртом». Он переключал их внимание, касаясь аккуратными пальчиками своих пухлых губ, про которые он выслушал уже столько комплиментов разной степени креатива и пошлости, что уже почти их не воспринимает, и тихонько говорит «а можно я». И каждый, каждый чертов партнер говорил «да» и не задавал ненужных вопросов, как Чон, блин, Чонгук. Чимин понимает, что наелся, отодвигает пиалку, где с горкой лежат овощи и соления, и мысленно продолжает отвечать нахалу. Вот до этого никто как-то не жаловался. Все партнеры хотели продолжения, и несколько раз Чимин даже пытался строить с ними отношения, но искра пропадала, а работа сковывала по рукам и ногам, забирая все силы и время. Наверное, это и к лучшему. Что сейчас Чимин может дать своему гипотетическому партнеру? Нытье по выходным? Зеленые круги под глазами? Жалобы на коллег, которые так и норовят его подсидеть, потому что у него самая большая зарплата в отделе — и все об этом узнали только благодаря уволившейся сучке из бухгалтерии, которая точила на Чимина зуб, а все потому, что он первый заметил несостыковки в отчетах. Чимин тяжело вздыхает. Черт. Вот даже сейчас, в компании самых классных и веселых друзей, он только и может, что думать о работе и проблемах. Чимин заставляет себя вникнуть в разговор и побыть в моменте. Взгляд Чонгука на нем фокусируется почти как прицел снайпера, пропадая только когда кто-то что-то спрашивает у Чонгука или когда подходят официанты, чтобы забрать грязные тарелки и принести новые. Чимин притворяется, что ничего не замечает и что ему нормально. Это не так, но что он может поделать.

***

Чимин и думать забывает об этом инциденте, пока посреди рабочего дня не получает сообщение в какао-токе. Он не сразу может его прочитать, видит только уведомление, понимает, от кого оно, смахивает и идет на ковер к начальству. Третий раз в этом месяце. Его чихвостят за ошибки, к которым он не имеет отношения и которые являются прямым последствием долбоебства вышестоящего руководства, но сказать об этом нельзя. А можно только кланяться и повторять, как заведенный болванчик, что он будет стараться лучше, выше, четче. Чимина немного тошнит, когда он аккуратно закрывает за собой дверь в кабинет начальства и смотрит на мымру-секретаршу, которую он до этого частенько видел в столовой вместе с той уволенной грымзой из бухгалтерии. В каком же гадюшнике он работает? Чимин по привычке напоминает себе, что ему осталось продержаться два года и два месяца, какое красивое число, что ипотека будет выплачена и он будет счастливым (счастливым ли?) обладателем однушки на окраине Сеула. Сегодня эта мысль больше угнетает, чем держит на плаву. Когда Чимин плюхается на рабочее место — слава богу, ему досталось угловое и вокруг нет надоедливых глаз, только кондиционер, что висит прямо над ним, иногда действуя на нервы своим шумом, да еще изредка надувая плечо, но это летом, а пока только весна и еще терпимо. В телефоне прибавилось уведомлений, и Чимин нехотя открывает приложение, чтобы побыстрее с этим разделаться и вернуться к работе. Прям летит к ней сверкая пятками. Чимин вздыхает и пробегает глазами по сообщениям, потом делает это снова, проверяя, не ошибся ли. Чимин, привет! Это Чонгук. Намджун дал мне твой телефон. Прости, что пишу вот так. Я много думал о своем поведении, прочитал статьи. Я был не прав. Хочу, чтобы ты это знал. Надеюсь, ты не держишь на меня обиду. Ты классный. Я просто сдурил тогда. Последняя строчка отправлена спустя полчаса после первой порции текста. Чимина обсуждение этой темы порядком бесит. Почему Чонгук вообще решил ее снова поднять? Чимина окликает айтишник, пришедший починить принтер. Вообще-то он не должен этим заниматься, но в компании нет нужных людей, а нормальных заставляют пахать за себя и за того парня. Чимин машет ему рукой в направлении опять забарахлившей машины и печатает на остатке своего терпения.

Привет, Чонгук. Все в порядке. Забудь.

Чимин отправляет и заносит палец, чтобы закрыть приложение, но видит злополучное «… печатает» внизу и ждет. Наверное, невежливо не дождаться ответа. Пусть Чонгук пришлет, что хочет сказать, и Чимин сможет вернуться к работе. К ебаной работе. У Чимина никогда не было мигреней, но он чувствует, что сейчас вот тот исторический момент, когда они все-таки начнутся. Спасибо. «…печатает». Чимин мысленно стонет. Как же его все бесит. Я правда не хотел тебя задеть. Чимин сжимает зубы. Если он сейчас начнет спорить, что его ничего не задело, то точно сорвется, поэтому он набирает «ничего страшного», но не успевает отправить, так как Чонгук, переставший печатать, вдруг пропадает и потом присылает ему голосовое. Чертово. Злоебучее. Голосовое. Чимин смотрит на это чудо природы и злится уже официально. Чонгук реально думает, что у Чимина есть время не просто выслушивать его ненужные извинения, но еще искать, блядь, завалявшиеся на дне рюкзака наушники, втыкать их украдкой, чтобы коллеги не спалили, слушать и потом отвечать? Да кем он себя возомнил? Чимин слышит, как айтишник что-то кричит ему из комнаты, больше чертыхаясь. Чимин тыкает не туда, куда собирался, а именно в аудио. Сразу ставит его на паузу и, злобно взглянув на экран, быстро печатает.

Мне неудобно слушать голосовые.

Все в порядке. Расслабься.

Мне надо работать.

И откладывает телефон, чтобы пойти посмотреть, сдох там принтер окончательно или еще помучается до следующего отчетного периода, когда Чимин наконец-то сможет доказать необходимость замены оборудования, которым все пользуются каждый день по сто раз. Бесит. Чимин идет домой пешком — не потому, что любит нагрузки, а потому что его опять задержали, навалив бумаг, которые надо доделать, иначе он реально получит пизды от начальства, и никто не будет проверять, почему документация, которую нужно было оформить, дошла до их отдела с двухнедельной задержкой. Крайним все равно сделают его. Чимин уже опоздал на вторую пересадку. Нужный автобус приедет только через 40 минут, поэтому смысла его ждать особо нет. Проще пройтись полчаса, заодно подышать воздухом. Чимин слушает любимые песни, даже как-то расслабляется, вдыхая запах только-только распустивших листики деревьев, которые еще не оглушили всех аллергиков полноценным цветением, а лишь нежно намекают на будущие массовые скупки антигистаминных препаратов. Чимин решает переключить плейлист, замечает сообщение от Юнги, залезает в какао-ток, чтобы ответить, и видит вверху включенное, но недопроигранное аудио сообщение от Чонгука. Чимин испытывает раздражение вперемешку со стыдом от своей несдержанности днем. Вроде, он ничего критичного не ответил? Он идет в их чат, видит, что аудиосообщение там стерто, а внизу красуется ответ Чонгука. Да, конечно, я все понимаю. Прости еще раз. Хорошего дня!!!) Чимин думает, что отвечать уже поздно, да и что бы он сказал? Чимин наводит палец, чтобы закрыть аудио, которое не пропало только потому, что все эти часы стояло на паузе, подгруженное в буфер обмена телефона. Чимин медлит, а потом нажимает на плей. В уши ему ударяет шум и визг… детских голосов? Он понимает, что слышит голос Чонгука, направленный от микрофона телефона куда-то в сторону… зала? — Так вы хотите передать привет тому, с кем я переписываюсь? Чимин слышит нестройный, но очень шумный гомон в ответ. А потом, видимо, по негласной команде, он слышит дико громкое, неуместно радостное, полное энтузиазма «ПРИВЕ-Е-ЕТ!», раздающееся разными детскими голосками. И в самом конце, обрывающееся на полузвуке, смеющееся дополнение от Чонгука «прости, они меня заставили». Чимин чувствует себя полной свиньей, хотя по факту он ни в чем не виноват. Что ж, Чимин чувствует себя невиноватой по факту свиньей. Отличное завершение дня. Он закрывает какао-ток и идет домой уставше-решительным шагом. Мимо проходит пьяная компания, толкающая его в плечо, с гогочующими парнями и девушками. Чимину кажется, что он никогда не выберется из этого дня сурка. Черт, черт, черт. Он включает песню, но та его не радует, он переключает до следующей, но все не то. И, перебрав песен 10, он выдергивает наушники из ушей и просто идет домой. Ничего нового. Ничего хорошего. Ничего плохого. Чимин ежится от ветерка и говорит себе, что справится. Он не может не справиться.

***

Следующая встреча их компании случается намного раньше, чем обычно, потому что Сокджин решает сначала отпраздновать день рождения с друзьями, а потом уже улететь со своей девушкой в короткий отпуск. Чимин рад этой встрече, но немного бесится, что ему опять придется увидеть Чонгука. Чонгука, который до этого больше появлялся в общем чате или упоминаниях, как абстрактный объект, к которому у Чимина не было особых чувств, кроме базового уважения, теперь вызывает раздражение, как маленький камушек, попавший в ботинок, причем его нельзя вытряхнуть, и ты будешь вспоминать о нем при каждом шаге. Чимин недовольно проматывает фотку в чате, где Чонгук стоит в окружении дошколят, одетых в спортивную одежду для тхэквондо, Чимин в этом не разбирается, но даже он признает, что выглядит это все безумно мило. Как фотография, которую не стыдно повесить в своем кабинете, когда ты дослужился до звания директора спортивной школы, и вокруг висят награды, грамоты и вот такие счастливые, почти слащавые кадры. Чимин решает, что никто не заметит, если он не будет, как все в чате, умиленно реагировать или подкалывать Чонгука, что когда ж он успел стольких наплодить. Также Чимин воздерживается от обсуждения личной жизни Чонгука, которая вообще до этого не попадала в поле его внимания. Чонгук просто был поставлен им в аккуратную коробочку, подписанную «бисексуалы», и на том и оставлен в покое. Чимин знал, что у Чонгука долго были отношения с девушкой, которая водила брата к нему в секцию, и что разрыв был болезненным, причем больше для Чонгука. Он тогда сочувственно читал чужие ответы и слова поддержки, но сам не влезал, так как справедливо считал, что недостаточно хорошо знает Чонгука. Недавно же Чимин был «осчастливлен» фотографией Чонгука в смокинге. В смокинге, блядь! Чимин аж увеличил фотку, не совсем вдупляя, что как так-то! Кто сейчас ходит в смокингах?! И сначала случайно лайкнул эту фотку, потом отменил, покраснев и отказываясь думать, заметил ли кто-нибудь это. Как в школе, ей богу! Чимин тогда закрыл чат и только вечером узнал, что Чонгука заставили так вырядиться для какого-то официального мероприятия, где он представлял свою спортивную школу. Чимин даже почувствовал некое облегчение, когда увидел, что бурная реакция была не только у него, но и у всех в чате, и что волна подколов, восхищений и снова подколов продолжалась еще пару дней. Чонгука как-то резко становится слишком много в жизни Чимина — и это при том, что они никак не пересекаются. Но Юнги посреди разговора вдруг останавливается и говорит «ой, извини, у меня Чонгук на линии», и Чимин злится. Юнги ненавидит говорить по телефону, это привилегия только Чимина, чтобы Юнги терпел их треп, но когда он говорит про Чонгука, то в его голосе слышится только радость. Чимин охуевает и совсем не ревнует. Было бы к чему. Пфф. Он лучший друг Юнги. Лучший ведь? Поэтому когда тот перезванивает, он, исключительно переживая за друга, уточняет, почему Чонгук ему позвонил и что вообще происходит. — Я договорился помочь ему перевезти пианино. Чимин офигевает и только после бурчащих пояснений со стороны Юнги понимает, что пианино не самого Чонгука, а одной из матерей ребенка, но тот классный и Чонгук его обожает, и он услышал, что мама могла бы получить для него пианино бесплатно, но с самовывозом, а денег на перевозку у нее нет, и Чонгук сказал, что что-нибудь придумает. Чимин слушает историю как будто из параллельной вселенной. Где есть добрые, сердобольные учителя в лице Чонгука, счастливые, бедные детки, их любящие мамы, которые уже не смеют надеяться на помощь, но все же ее получают от бескорыстного преподавателя спортивного кружка. Охуеть. Два раза. Чимин на всякий случай ерничает и понимает, что был не прав, уже когда договаривает фразу: — И что, он ничего у нее не попросил взамен? Юнги молчит секунду, а потом говорит настолько неверящим тоном «Брооо. Броооо!», что Чимину становится стыдно, как в детстве, когда он еще умел полноценно испытывать эту эмоцию. Юнги благосклонно меняет тему разговора, начиная обсуждать день рождения Сокджина и то, что все решили ему скинуться на рисовальный станок для подруги. Чимин уже перестает удивляться тому, насколько отличается его серый, монотонный мир от искрящейся креативом и добротой вселенной друзей, где, видимо, бегает много-много обсирающихся радугой пони. Боги, как же он устал, если его бесит то, что друзья счастливы. Какой же это отстой. Чимин потирает лицо рукой и отвечает Юнги максимально нормально и доброжелательно. Даже если его друг и чувствует, что его радость не совсем искренняя, он предпочитает это никак не комментировать. Они оба знают, что Чимин просто слишком заебался от всего этого дерьма. День рождения Сокджина празднуют в танцевальной студии Хосока — тут расставлены столы с закусками, выпивкой, играет музыка, приглашены общие знакомые, плюс много друзей со стороны Хаын, очаровательной девушки Сокджина. Чимин смотрит на оживленные лица вокруг и ждет, когда Юнги договорит со своими знакомыми, которые не сказать, что интересны Чимину. Иногда он смотрит на группку людей, оживленно болтающую с Хосоком, и думает, как бы сложилась его жизнь, если бы в детстве он смог доказать родителям, что танцы — это не впустую потраченное время. Чимин видит свое отражение в одном из зеркал, что висят вдоль одной стены от пола до потолка, и думает, что зря разоделся, выбрал свой «костюм силы» — узкие черные джинсы, кремовую сатиновую рубашку, расстегнутую на несколько пуговиц, и бордовый короткий шарфик, больше напоминающий чокер. Хочется содрать эту тряпку нафиг и свалить отсюда поскорее. На что Чимин вообще рассчитывал, когда приперся сюда после шести рабочих дней, потому что в прошлую субботу их вызвали «просто взглянуть на документы перед отправкой», ну и понеслось. И хотя сейчас вечер пятницы, Чимин себя чувствует каким-то, блядь, пенсионером, которому нужно поскорее присесть на лавочку и вздремнуть. Чимин глотает алкогольный коктейль, что ему всучил Сокджин до того, как убежать к очередным гостям, выпивает его до дна и оглядывается, куда бы поставить пустой стаканчик. Чимин сначала ощущает присутствие другого человека сзади, а потом уже слышит мягкий голос: — Мусорка у двери, но я бы попридержал стаканчик. Чимин разворачивается к Чонгуку, который, боже — который стоит в черной водолазке, с закатанными рукавами, выставив татуировки правой руки напоказ, в мягких черных брюках, подпоясанных черным же простым поясом. Если учесть, что Чимин чаще видит Чонгука в джинсах, футболках и широченных худи, то его зависание вполне оправдано. Он как будто встретил брата-близнеца Чонгука из параллельной вселенной, где злой и бесконечно горячий красавец правит половиной страны, при этом являясь айдолом и… императором? Чимин стряхивает глупые мысли и пытается вникнуть в то, что ему говорят. — Ходит слух, — Чонгук доверительно склоняется к Чимину, чтобы его тихий полушепот был слышен поверх общего гомона, — что кое-кто забыл купить стаканчики, и мы обходимся теми, которые Намджун экстренно купил в соседнем магазине. От Чонгука пахнет свежим мужским парфюмом, в меру тяжелым, в меру острым, вот ровно таким, что хочется глупо захихикать и, уткнувшись носом ему в шею, робко прошептать «ой, а что это за приятный аромат?». И еще случайно упасть на Чонгука в процессе, чтобы руками пощупать мышцы и провести пальчиком по татуировкам. Чонгук заканчивает речь кивком головы, мол, да-да, вот именно этот слух, потом подмигивает, чтобы окончательно добить Чимина, у которого столько ярких эмоций не было со времен... Да даже не прошлого секса, тот был ну такой себе, а со времен… Черт, Чимин понимает, насколько херово жил последние пару лет. Как будто и не жил вовсе. Чимин вежливо и неопределенно хмыкает в ответ, не успевая подгрузить мысли в мозг для адекватного ответа. Господи, ему срочно надо с кем-то перепихнуться, чтобы он не залипал от близости… кого, друга? Знакомого? Кто ему Чонгук? Чимин вертит в руках пустой стаканчик и ищет глазами Юнги. И только когда сбоку раздается еле слышный вздох, Чимин резко оборачивается на Чонгука, который тоже оглядывается и бормочет: — Ну, я пойду найду Тэхёна. Черт, Чимин настолько завис на необходимости секса в своей жизни, что, видимо, умудрился зафакапить простую беседу на дне рождения друга. Десять из десяти. Достойно. Красиво. Практикуем. Умеем. — Погоди, — Чимин смотрит на свою руку, которая ухватила Чонгука за запястье, залипает от вида собственных пальцев на коже Чонгука, от того, насколько отличается размер их рук. Чимин резко разжимает хватку и, пытаясь скрыть смущение, господи, что с ним вообще творится, продолжает, — я хотел узнать… Думай, Чимин, думай. Чонгук смотрит нечитаемо, просто ждет. И это ни капли не помогает. Потому что Чимин понимает, что, вообще-то, никогда не рассматривал его вот так вот, вблизи. Это дезориентирует. — … как там твои дети? Черт. Отлично. Судя по тому, как Чонгук начинает улыбаться уголками губ, ему доставляет удовольствие видеть, как Чимин тупит и тушуется. — То есть как там твои ученики! Чонгук уже откровенно ржет, Чимин не упускает шанса хлопнуть его ладошкой по плечу. И вот это такая большая ошибка, потому что Чимин только усилием воли не дает себе задержать там руку дольше полагающегося. Он чувствует, как его прошибает восторгом от мысли, как эти мышцы ощущались под его рукой. Как хочется коснуться их снова, чтобы погладить, чтобы вцепиться в них. Чимин немножко откашливается и делает вид, что ничего не произошло. Судя по тому, как Чонгук начинает смешливо рассказывать о недавней экскурсии в исторический музей, он даже не заметил метаний Чимина. Вот и ладненько. Чимин пытается слушать Чонгука: что вообще-то спортивной школе не полагались гранты на экскурсию, но им повезло, потому что… И немного залипает на том, как красиво улыбается Чонгук, когда чему-то радуется, как у него очаровательно округляются щечки, как он трясет челкой, поправляя ее быстро рукой, засвечивая перед Чимином ту часть татуировки, которая располагается на внутренней стороне руки. Чимин вежливо кивает и думает: "Мне срочно. Нужно. На член". Он настолько давно не чувствовал вот такого простого, обескураживающего в своей прямоте желания к другому человеку, что даже не знает, радоваться этому или вырывать волосы на своей горемычной, недавно заново осветленной голове. Под конец рассказа, где мелькало что-то про потерявшегося ребенка, блюющего ребенка, ребенка из чужой группы, прибившегося к ним, и ребенка, который решил после похода в музей стать балериной — вот где-то там Чонгук радостно улыбается Чимину, а тот думает, если Юнги сейчас же не появится, то он точно сделает какую-нибудь глупость. Поэтому Чимин объявляет: — Я хочу выпить. И, широко и немного неественно улыбнувшись Чонгуку, который с удивлением смотрит на Чимина, уходит в ту сторону, где десять минут назад тусил Юнги. Это провал. Весь этот вечер — провал. Чимин даже отказывается анализировать, что сейчас произошло и что творится в его голове. У него появился план, и он будет его осуществлять. План такой: предупредить Юнги, открыть приложение для знакомств, найти первого встречного мужика, готового потрахаться. Чимин в восторге от ладности и идеальности задумки. У него все внутри звенит от предвкушения. Он уверен — сегодня будет отличный вечер с крышесносным сексом. Ведь что может пойти не так? Чимин оглядывается, Юнги нигде нет, поэтому Чимин идет в сторону смежного помещения, которое обычно служит раздевалкой — сегодня здесь свалены какие-то коробки из-под еды и выпивки, чьи-то сумки, пакеты. Юнги здесь точно нет, но можно хотя бы отдышаться и закинуть удочку в приложении. Чимин там всегда быстро получает предложения руки и члена, что, безусловно, не может не радовать. Чимин чуть, нахрен, не роняет телефон — в помещении темно и ему слепит в лицо экран, периферийное зрение на нуле, — когда за плечом раздается глубокий голос: — Я тебя чем-то обидел? Чимин матерится шепотом и убирает телефон в карман, а потом только поворачивается к Чонгуку, который стоит, держа руки в карманах. И Чимин возмущен тем, что его напугали, и только поэтому у него сердце бьется, как ебаная птичка на наркотиках в клетке, а не потому, что в такой позе брюки Чонгука оказываются натянутыми на его бедрах и пахе. И Чимин только что чуть не стонет, мысленно бьясь головой о близлежайшие поверхности. Ему дадут спокойно заказать себе член в приложении или как? — Ничем ты меня не обидел. Звучит так раздраженно и обиженно, что Чимин вздыхает, запускает руку в волосы и немного их дергает, чтобы прийти в себя. Чонгук внимательно наблюдает за каждым его движением и ждет. Чимин видит, что лицо у него серьезное и почти напряженное. Что вообще происходит? Как Чимин докатился до жизни такой? — Просто я устал? — он произносит это как вопрос, потому что сам не уверен, куда он хочет вывести разговор и что хочет сказать. — Я хотел пойти домой и отдохнуть. Вот! Достаточно убедительная ложь, чтобы Чонгук оставил его в покое. Чимин гордится собой и мысленно дает себе пятюню. Кризис миновал. — И поэтому ты залез в приложение для знакомств? Кризис вернулся. Чимин возмущается наглости Чонгука, что за вопросы такие! Они вообще друг другу, считай, никто. И это именно Чонгук тут не мог отпустить тему минетов. Он и начал всю эту катавасию. Чимин пытается переключить свое волнение от того, что его застукали, в возмущение. Он половозрелый мужчина. Который очень хочет трахаться. Кто его в чем посмеет обвинить? — А тебе какое дело? Вот. Отлично ответил. Срезал на подлете. Чимин понимает, что немного хамит, но вся эта ситуация немного выходящая за рамки того, что с ним обычно происходит. Почему он вообще стоит в полутемной раздевалке и обсуждает свою личную жизнь непойми с кем? Чонгук достает руки из карманов и делает шаг вперед. Чимин быстро оглядывается, чтобы понять, ебнется ли он, если отступит назад. Ебнется. Чимин расставляет ноги пошире и скрещивает руки на груди. Внутри лихорадочно бьется испуг и восторг. Ему нечего бояться, ему нечему восторгаться. У Чимина нет времени анализировать происходящее. — Видишь ли, Чимин-а, — голос у Чонгука вкрадчивый, низкий, Чимин никогда у него такого не слышал, потому что этот парень чаще громко перекрикивает кого-то за столом или со смехом рассказывает историю, начиная веселиться еще до того момента, как передал суть шутки и от этого хохоча еще больше, — у меня всё не выходили из головы твои слова. Чимин чувствует, что предательски сглатывает, но взгляда не отводит и смотрит на Чонгука, который ощущается сейчас как большая пантера, которая держит между огромных подушечек яркую птичку, не убивая, но и не отпуская. Чимину хочется выть от восторга. Поэтому он горделиво задирает подбородок выше и ждет. Сердце заходится, и это так прекрасно, что Чимина немного ведет. — Я даже почитал на форумах, — Чонгук задумчиво ударяет пальцем по щеке, изображая смешную пародию мыслительной деятельности. Чимину почему-то хочется всосать этот палец в рот и не отпускать, глядеть Чонгуку в глаза, пока он будет его слюнявить, облизывать, обводить фалангу языком, ощущая ее шершавость на языке, — и все говорят, что бывают разные причины не получать удовольствие. От того, как Чонгук тянет слово «удовольствие», Чимин чувствует, как по телу начинают бегать мурашки, останавливаясь где-то внизу, заставляя яички напрягаться в предвкушении. Чимин представляет, как пантера почти отпускает птичку, чтобы снова придавить лапой и обнюхать огромным носом, согревая птаху горячими фырками. Чонгук придвигается еще ближе, Чимин непроизвольно опускает руки, потому что им иначе не устоять в этом пространстве, и только поэтому, ни почему больше, и склоняется к самому уху Чимина, во время речи заставляя сережки с легкими металлическими хвостиками трепетать, покачиваться от дыхания: — И я подумал, а что если мы проверим? Чимин сглатывает, но голос, когда он начинает говорить, все равно звучит сипло, как будто он только что проснулся: — Проверим? Чонгук кладет ладони на пояс Чимина, помещая большие пальцы на выпирающие спереди тазобедренные косточки и начиная по ним методично вырисовывать круги. Все внимание Чимина концентрируется на этих точках тела, поэтому он не сразу понимает, что ему говорят: — Проверим, так ли тебе не нравится… — Чонгук вдруг отстраняется от правого уха Чимина и перемещается к левому, слегка дуя на него, отчего по телу Чимина проходит непроизвольная дрожь, — … когда тебе делают минет? И Чимин не железный, он прикрывает глаза и пытается контролировать свое тело, свои реакции, свои эмоции, но все равно вздох, который из него вырывается, получается рваным, почти отчаянным. Чонгук же плавно отстраняется, напоследок скользнув кончиками пальцев чуть ниже, по верхней части бедер. Чимин непроизвольно тянется за утерянными прикосновениями, а потом распахивает глаза, видит Чонгука перед собой — слишком близко. Чимин невпопад думает, какой у него крупный нос. Но красивый. А потом переводит взгляд на губы, рот приоткрыт, и кажется, что где-то там внутри виден кончик языка. Чимин возвращает взгляд выше, смотрит в глаза. В помещении темно, и Чимин не может знать наверняка, расширены ли зрачки у Чонгука или ему кажется, но взгляд у того настолько тяжелый и гипнотизирующий, что Чимин почти смущается. Взрослый, опытный, не стесняющийся говорить партнерам о желаниях и предпочтениях Чимин — врезается в этот взгляд, немножко не выдерживает всего того, что он обещает. Того почти маниакального внимания, сконцентрированного на одиноком, несчастном и очень недотраханном Чимине. Чимин уже забыл, о чем конкретно они говорили, какой вопрос был задан и был ли задан, но это и не очень важно, потому что он представляет, как Чонгук подхватывает его под задницу и вжимает в стену. Внутри шабашит адреналин, ноздри пытаются ухватить побольше кислорода и запаха Чонгука — и вот это все вместе, а еще руки, которые без ведома Чимина оказались на груди Чонгука и теперь упираются в нее, наслаждаясь ощущением крепкого, сильного тела — вот это все дает Чонгуку ответ на то, что он искал, впиваясь взглядом в Чимина. Поэтому Чимин почти не удивляется, когда его голову плавно обхватывают, отводя немного назад, а другой прижимают за талию еще ближе к себе, заставляя ладошки сильнее вдавиться в грудь Чонгука, чтобы потом отстраниться на мгновение, пока Чимин переведет руки назад, на спину, на шею. Чимин приоткрывает рот и ждет, пока Чонгук налюбуется вдоволь его жадным, открытым выражением лица, его покорностью и голодом и наконец поцелует. Чонгук рычит, навсегда соединяясь в голове Чимина с образом пантеры, и сминает губы Чимина, чтобы потом взять его затылок поудобнее, прогнуть тело в руках сильнее и начать целовать так, что у Чимина поджимаются пальцы на ногах от нереальности и охуительности момента. Его никто и никогда так не целовал — и вопрос даже не в технике, а в безусловном, передающемся, видимо, через слюну и сдавленные стоны ощущении, что для Чонгука этот поцелуй значит что-то столь большое, важное, прекрасное, что Чимину даже сложно представить. Он чувствует себя величайшим из людей, который дарит блага самому красивому из своих подданных. Чонгук сгребает его в охапку, вдавливает в себя, об себя, мнет, дыша в рот, в поцелуй, в мокрые стоны между ними, наслаждаясь жадными и бесцеремонными руками Чимина, которые сейчас бродят и не менее требовательно тянут Чонгука на себя, хотя между ними нет ни миллиметра пространства. Они как будто оба хотят стереть одежду между ними на атомы или хотя бы в костер, как при трении палочек, чтобы все шмотки, нафиг, сгорели и они могли бы наконец ощутить тела друг друга, втереться кожей, слиться. Чимину не хватает кислорода, он цепляет Чонгука пальцами за затылок, но там короткие волосы и получается больше похоже на грубую ласку, на попытку зацепиться, на странное поглаживание. Чимин не сразу понимает, что Чонгук правильно считал его намерения и сейчас тяжело дышит ему в рот, упираясь своим лбом в лоб Чимина. Одна нога Чонгука давит в пах Чимина, и тот еле сдерживается, чтобы не начать о нее тереться. Чимин шепчет севшим голосом: — Я не хочу тут. Чимин специально выделяет голосом слово «тут», чтобы не было никаких недопониманий. Хотя даже без акцентов по его растрепанному, возбужденному виду понятно, что ему хочется большего, ему хочется всего. Что он готов вскарабкаться на Чонгука прямо здесь, а там будь что будет. Чонгук кивает ему, все еще не отрываясь ото лба, потом, будто пересилив себя, делает шаг назад, но оставляет руку Чимина в своей. Чимин почему-то вдруг чувствует легкость, как будто он на выпускном сбегает с бала с королем школы. Глядя на Чонгука в его черной одежде, с почти идеальной укладкой и жадным, плывущим, но все еще сохраняющим цепкость взглядом, Чимин понимает, что в целом, так и есть. Потом Чимин на мгновение возвращается в реальность и сжимает руку Чонгука, чтобы отпустить ее и найти в куче вещей свой клатч. Чимин за него отдал первую премию. Да и вообще, забыть свои ключи-документы и карточки в подсобке было бы слегка не прикольно. Даже когда тебя уводит такой охуенный парень, как Чонгук. Сам Чонгук подхватывает черный кожаный рюкзак у двери на входе. Чимин мысленно улыбается — какой он сегодня весь в черном. Совсем не похожий на себя на общих встречах. Отчего-то у Чимина внутри от этой мысли поднимается что-то горячее и собственническое. Пока они едут до съемной квартиры Чонгука — она ближе, чем однушка Чимина у черта на куличиках, — они почти не общаются в такси, но рука Чонгука упрямо лежит на бедре Чимина, то медленно выводя какие-то узоры, то сжимая мясистую часть. Все внимание Чимина, который смотрит в окно и видит только череду огней и подсвеченных фонарями деревьев, сосредоточено на бедре, как будто только оно и существует. У Чимина стоит, и как бы он ни пытался выровнять дыхание, думать о чем-то глупом или срочном, рука Чонгука заставляет его ощущать себя кусочком глины, из которой сейчас слепят самую пошлую, восхитительно развратную скульптуру на свете. Чимин не рассчитывает силу и слишком громко хлопает дверью такси, пытается извиниться, но водителю, скорее всего, глубоко наплевать. Чимин идет рядом с Чонгуком, который снова вцепился в его руку. И в любой другой момент Чимин бы рассмеялся или пошутил, что он не один из его учеников и им не предстоит сейчас переходить дорогу. Но Чимин не может врать себе, что ему не нужна эта точка контакта. Ему важно ощущать сильную ладонь Чонгука, которую он может сжать в ответ. Ему важно не быть одному сейчас. Чимин прижимается грудью к руке Чонгука, пока они едут в лифте, почти повисая на нем, наслаждаясь тем, каким мощным тот ощущается, ни на миллиметр не сдвигаясь от действий Чимина. Дома они разлепляются, чтобы разуться, скинуть сумки в угол под зеркало, и Чимину хочется всего и сразу, но у них обоих почему-то хватает сил на то, чтобы дойти до кухни, выпить немного воды, а потом Чимин думает, к черту все, и обхватывает Чонгука со спины, когда тот приоткрывает холодильник и уточняет, точно ли Чимин ничего не хочет. Чимин жадный, он хочет Чонгука, о чем он ему и шепчет в ухо, все еще не готовый к тому, что будет, все еще не дающий Чонгуку повернуться в его объятьях. Чимин просто обнимает его со спины, водит руками по нежной водолазке, цепляет ногтями соски, и даже через ткань это ощущается охуительно. Чонгук сначала прижимает ладони Чимина к себе, потом ведет их ниже, к поясу. И Чимину хочется, он согласен, он готов, но тут он отвлекается, и Чонгук поворачивается в его объятьях, чтобы подхватить его под задницу — «это даже лучше, чем я мечтал», — зачарованно думает Чимин — и мягко усадить на кухонный стол, а потом встать между разведенных ног Чимина и склониться за поцелуем. Возможно, они оба слишком взволнованы, слишком многого ждут, но поцелуй выходит почти целомудренным. Чимину почему-то хочется хихикать или даже прикрыться. Чонгук, видимо, это чувствует, поэтому слегка отстраняется от него, оставляя руки на напряженных бедрах Чимина, которые крепко его держат, и спрашивает: — Ты уверен? Чимин хочет фыркнуть от нелепости вопроса: вот он, сидящий на столе на кухне Чонгука, с топорщящейся ширинкой, припухшими губами и сбитым дыханием, чего Чонгуку еще надо? Но потом Чимин замечает, что вопрос не риторический, не унизительный в своей бессмысленности, а искренний, не назойливый, а… как бы ласкающий? Вот совсем как пальцы Чонгука, которые бездумно водят круги по бедрам Чимина, скорее всего, без ведома хозяина, на автомате. И Чимин понимает, что ему не странно, не обидно, а больше даже радостно кивнуть в ответ, а потом, осмелев, добавить игриво, слегка облокотившись на руки позади себя и наклонив голову: — Уверен. Чонгук непроизвольно усиливает хватку на бедрах Чимина, а потом, наклонившись к нему, ведет руками внутрь, внутрь, не касаясь паха, а потирая джинсовую ткань вокруг, вминая, а потом на контрасте слегка щекоча. Чимин наблюдает и ждет. Ему нравится, как выглядит Чонгук, нависший над ним, смотрящий на него абсолютно пьяно и грязно. Чимин давно не был объектом такого сильного, одуряюще окутывающего вожделения. Его ноги придвигают Чонгука ближе, хотя он и так уже упирается в стол. Чонгук вдруг переносит правую руку с бедра на шею Чимина, просто кладя ее поверх шарфика, ощущая мягкость шелка и тепло кожи. У Чимина сердце заходится, зрачки расширяются, а рот приоткрывается. Чонгук слегка усиливает нажатие, безболезненно, но твердо, а потом уводит большой палец под ткань шарфика, плавно касаясь под ним разгоряченной кожи и слегка оттягивая ткань. Дыхание Чимина ускоряется, ему кажется, что он сейчас задохнется, хотя Чонгук даже не сдавил ему шею — просто зафиксировал в пространстве. Но его рука кажется такой гигантской, такой горячей, такой мощной. Чимин тихонечко скулит, а Чонгук с совершенно черными глазами наклоняется, чтобы прикусить его линию челюсти и запустить всю руку под шарфик, натягивая его: — Весь вечер мечтал это сделать. Чимину сложно говорить, ткань шарфика неудобно впивается сзади в шею — спереди рука все еще мягкая, просто настолько всеобъемлющая? Подчиняющая? Лишающая силы воли. Чимин расстроено стонет, когда рука на шее пропадает, но потом дыхание снова учащается, потому что Чонгук мягко ведет рукой вниз, как раз в вырез шелковистой рубашки, которая приятно скользит по жаждущим внимания соскам Чимина — Чимин втайне надеется, что Чонгук догадается, исследует, поймет, ублажит его чувствительные точки. Чимин пытается не потерять равновесие, еле опираясь руками о стол, уже неудобно, и угол слишком сильный, и Чонгук нависает так близко, поэтому Чимин шепчет в ответ: — А о чем ты еще мечтал? Вся томность момента обрывается в ту секунду, как рука Чимина проскальзывает на столе и он неэлегантно падает плечом о деревянную поверхность. Чонгук запоздало тянется, чтобы его поднять, но в итоге обреченно проводит рукой по его животу, Чимин пытается подняться, но Чонгук только мешает, в итоге Чимин слегка поворачивается на бок, опирается на левый локоть и, еле сдерживая улыбку, проводит правой рукой по лицу, отказываясь смотреть на Чонгука: — Грация кошки, ловкость картошки? Чонгук глупо смеется в ответ, отходит на шаг в сторону, чтобы не мешать Чимину приподняться, а потом тянет его со стола на пол. У Чимина ноги держат не але — может, затекли, может, он чертовски, гребано устал, поэтому он благодарно заваливается на Чонгука — совсем как девушки на обложках любовных романов из маминого детства, где у пирата-красавца на рубашке работает только одна пуговица на пупке, а у томной девушки грудь бодро поднимается к подбородку. Чонгук продолжает смеяться, держа Чимина в руках, смотрит на него ласково и расслабленно. Чимин, который до этого тихонько хихикал, замолкает и чувствует внутри неопознанную тоску, которую уже забыл, что умеет ощущать. Вау. Чимин упирается ладонями в каменную, но такую щупательную грудь, и смотрит в сторону. Чонгук мягко касается пальцами его челюсти, но не разворачивает его на себя, а просто оглаживает контур, ведет к ушам, проводит линию, как если бы убирал прядки за уши, опускается ниже, до уже почти развязавшегося платка. У Чимина сбоит дыхание и немножко не выдерживают нервы. Вот это всё не похоже на обычные перепихи с ребятами. Там он никогда не заморачивается — ну, если только партнер не оказывается настолько не в его вкусе, а это надо постараться, любые люди красивы, кроме избранно-отталкивающих, и тогда надо изображать бурную деятельность, отравление, неотправленный отчет — да что угодно. Но это по пальцам посчитать. По двум, собственно. Чимин немного выпадает из момента, понимая, что куда-то его унесло. И что Чонгук вряд ли поверит в экстренный нужный отчет. Да и от чего Чимину сбегать, не совсем понятно, но почему-то очень хочется. Потому что вот такого Чонгука — ласкового, но не давящего, любопытного и добродушного — его как-то слишком много вокруг, и не совсем понятно, как его вынести, как не поверить глупо и наивно, что тот все это делает всерьез. Что он всегда такой — и в сексе на одну ночь, и в долгих отношениях. Потому что Чимин что-то начинает сомневаться в своих способностях пережить этот самый секс на эту самую одну ночь. Чонгук шепчет тихое: — Ну, ты что. А потом, как будто спохватившись, меняет тон и тембр, как будто он сказал не ту реплику в школьном спектакле, но, возможно, родители еще не заметили, потому что они пришли поучаствовать после долгого трудового дня, а не наслаждаться глубиной «сна в летнюю ночь». Чонгук сжимает задницу Чимина и урчит ему в шею, неприятно ее щекоча, но Чимин все равно ежится, мурашится и хочет, чтобы Чонгук всегда так ему бормотал в шею: — Ты будешь прекрасно смотреться в моей спальне. Чимин, задумчиво пытающийся поднять водолазку повыше, чтобы понять, что под ней, и поскорее добраться до кожи, замирает и отстраняется от Чонгука с неверящим выражением: — Ты сейчас серьезно? Чонгук улыбается глупой, открытой улыбкой и пожимает плечами. Чимин в душе не ебет, как в нем уживается мачо-харизма и повадки щенка-лабрадора. Чонгук виновато проводит рукой по плечу Чимина, ведя ниже, ниже, сплетая их пальцы вместе: — В моей голове звучало лучше. Чимин фыркает в ответ: — Даже не сомневаюсь. Чонгук отлипает от Чимина окончательно и идет спиной, держа обе руки Чимина в своих. Они выглядят так нелепо и слащаво-романтично, что Чимин закатывает глаза, но в глубине души тихонечко млеет. Его обхаживают. Его хотят. Мысль автоматически тянется в сторону про «его любят», но он не дает ей созреть, и облизывает губы так, как обычно делает со своими партнерами. Чтобы прям розовым острым кончиком, чтобы потом закусить уголок, чтобы было медленно и двусмысленно. Чонгук врезается жопой в косяк, смеется, тянет Чимина на себя поближе и, повернув его на 180 градусов, вводит в спальню, а потом бесцеремонно, вот же ж чертяка, роняет руки Чимина и, положив ладони ему на плечи, усаживает на кровать. Чимин с сомнением садится, а потом, желая проявить характер, не зря Юнги любит повторять, что вредность раньше Чимина родилась, демонстративно кладет ладони на колени, как какой-нибудь ученик воскресной школы. Чонгук аж замирает, смотрит на хлопающего ему ресницами Чимина и неловко растирает себе шею, а потом спешно стягивает водолазку — под ней тонкая майка без рукавов — и садится перед Чимином на колени, накрывая его ладони своими. Чимин немного теряет свой запал, он уже стал выпадать из образа на моменте, как Чонгук стягивал водолазку с локтей, пытаясь разглядеть его татуировки на правой руке, господи боже, за что, Чимин хочет еще пожить, а инфаркт в его возрасте как-то рановато… Но когда Чонгук сидит перед ним такой счастливый, такой готовый, такой возбужденный. Чимин тянется к нему, к голому плечу, к шее, к коротким волосам на загривке, и наклоняется. Чонгук подается вперед мгновенно, касается губ нежно. И Чимин недовольно мычит в поцелуй. Чонгук хихикает — хихикает! — и в следующее мгновение целует Чимина так грязно, громко, напористо и развратно, что вот точно, инфаркт. Чимин не знал как умрет, а теперь знает. Его сердечко, нахрен, не выдержит. Чимин стонет в поцелуй, потому что грех не стонать в такой момент, с таким парнем перед тобой, с таким языком, который, видимо, решил переписать в голове у Чимина все понятия о классных поцелуях, о горячих поцелуях. Такая наглость с его стороны, конечно. Чонгук держит руки вокруг Чимина, опираясь о кровать и даже не прикасаясь к спине или попе, просто вот стоит домиком и целует тягуче, остро, даже не прижимая Чимина к себе, а рассчитывая на то, что Чимин выполнит всю работу, что будет подаваться вперед, постанывать в поцелуй и держать Чонгука за полуголую спину крепко-крепко. Что Чимин и делает, но в итоге шлепает Чонгука по лопатке и отстраняется. Голос у него сиплый, ну да похуй: — Ты мне, вроде, что-то обещал? У Чимина сбито дыхание, а у Чонгука лицо порозовевшее, запыхавшееся. Он хмурится и задумчиво тянет: — Что-то не припомню. Чимин рычит недовольно и, в этот момент закручивая палец в лямке майки, тянет Чонгука на себя, что больше мешает его планам, чем помогает: — Тебе напомнить? Чонгук умудряется наклонить голову набок, а потом аж отсесть слегка от Чимина, вот сволочь-то, и нагло сказать: — Да, пожалуйста. Чонгук приземляется на задницу перед Чимином, сидит, как на какой-нибудь вечеринке, как если им сейчас решать, какую фигурку выбрать для игры в монополию. Чимин бы разозлился, но ему больше хочется посмотреть, как Чонгук будет реагировать, поэтому он тянется вниз, места сесть перед кроватью просто нет, и обхватывает возбуждение Чонгука через штаны, и начинает водить аккуратно, легонько, почти сразу же убрав давление. Чонгук перед ним дергается, у него непроизвольно слегка выпрямляется левая нога, живот ходит вверх-вниз от тяжелого дыхания. Чимин чувствует триумф, а потом головокружение, потому что вот его уже опрокинули, он уже лежит на кровати, и это должно было ведь занять какое-то время? Чонгук же должен был приподняться, потом завалиться на него, но Чимин был так сосредоточен на дивном ощущении пульсирующего члена сквозь ткань брюк, на сбитом дыхании Чонгука, что немножко выпал из реальности. Немножко протупил. Упс? Чимин упирается руками в грудь Чонгука — уже который раз за день — и смотрит на него самодовольно, быстро дыша через рот, ожидая. Чонгук его не разочаровывает, такой хороший, прыткий мальчик. Целует его невпопад, задевая его носом, потом издает недовольный звук, укладывается на Чимине удобнее — тяжелый, обалденно тяжелый, не давящий, а просто ощущающийся вдоль всего тела — и целует опять, но уже больше трахая языком, открыв рот, и Чимин хочет успевать отвечать, но все его мысли сейчас сосредоточены ниже, где Чонгук правой рукой царапает ему бок, задрав рубашку. Чимин трется бедрами, пытается поднять их вверх, но Чонгук ощущается горячей человеческой плитой, невероятной и недвижимой. Чимин прихватывает нижнюю губу Чонгука, не давая тому шевелиться, лижет языком, а потом эгоистично откидывает голову назад, на немного мешающуюся подушку, которая аккурат упирается в затылок, лезет на лоб, и тихонечко долго стонет, потому что Чонгук, как будто позабыв о минетных обещаниях, ритмично трется о промежность Чимина — и хочется кончить прям так, сразу, в узкие джинсы, которые давно было пора снять, и не будет обидно или стыдно, а будет просто очень, очень-очень хорошо. Чонгук тычется в шею Чимина, касаясь ее зубами, водя ими, зализывая языком, дыша горячим дыханием. Чонгук уже сменил точку опоры, завалился слегка направо, чтобы дорасстегнуть рубашку Чимина, которая вся уже перекосилась, смялась и задралась. Чонгук заботливо отводит половинки рубашки в стороны, щекочет пальцами трепещущий живот, идет по ребрам и потом резко прихватывает сосок Чимина, чем вызывает возмущенный стон, который так быстро переходит в стон удовольствия, что у Чимина немного кружится голова. Чимин давит руками на плечи Чонгука — и да, допустим, это невежливо, но сколько можно его мучить? Тут вопрос даже не в минете, а в простом человеческом сочувствии — к абсолютно несчастному, страдающему, изнемогающему в тесноте джинс члену. Это негуманно. Чимин хнычет, а Чонгук на удивление шустро расстегивает пуговицу, потом ширинку и даже не тянется к трусам, а медленно-медленно, вот как настоящий садист, стягивает джинсы с Чимина, не забывая влажно дышать ему сначала на живот, потом на область, где под резинкой трусов уже расползается мокрое пятнышко, а потом ниже, тяня джинсы вдоль бедер, до колен. Чимин нетерпеливо двигает ногами, пытаясь ему помочь, но Чонгук просто шепчет «шшш», почему он такой засранец, Чимин откидывается головой еще раз назад, сжимает руками одеяло и мученически ждет. — Почему ты такой? Чимин не сразу понимает, что сказал это вслух, но Чонгук замирает у него где-то на уровне колен, где он аккуратно собирал складки джинсов, чтобы они легче слезали с ног, и приподнимает голову: — Мм? Чимин нетерпеливо машет рукой: — Забудь. Продолжай, продолжай. Чонгук хмыкает и едва-заметно проводит пальцами по внутренней стороне бедра Чимина, отчего того немного подбрасывает. Это непроизвольное. Не надо осуждать. Чонгук чмокает коленку Чимина и тот почему-то смущается и краснеет, радуется, что Чонгуку этого не видно. И что откуда взялось? Непонятно. — Носки оставить или снять? В голосе Чонгука смешинки, и Чимин не сразу понимает смысл вопроса, потому что Чонгук только-только оглаживал его икры, а тут задает дебильные вопросы. — Ты невыносим. Чонгук быстро стягивает с Чимина носки и тихонько отвечает: — Я надеюсь. Чимин не знает, о чем тот говорит, да ему и не важно, потому что Чонгук наконец-то возвращается к полю работ, а именно к абсолютно изнемогающему члену Чимина, который тот только усилием воли не сжимает через трусы, чтобы что? Не показаться слишком слабовольным? Он охуительно слабовольный в этот момент, просто Чонгук оказывается быстрее. Его цепкие пальцы оказываются шустрее — и он уже поддевает резинку и тянет трусы вниз, никак не касаясь члена. Чимин чувствует, как тот подрагивает у него на животе, истекая капельками смазки. Как лежит набухший и заброшенный. За что Чимину такие испытания? Каких богов он прогневал? Чимин хнычет, Чонгук понимающе похлопывает его по бедру и, откинув трусы на кресло в углу, поднимается обратно на уровень живота Чимина, облокачивается на руку, смотрит на член и говорит: — Привет! Чимин вообще ни разу не грациозно и не скуляще поднимает бедра вверх, потому что не выдержит, если Чонгук сейчас начнет тут свое маленькое представление. Но Чонгук бормочет: — Ты такой красивый… А потом наклоняется и просто нежно ведет носом вдоль линии члена, потираясь о него, еле заметно придерживая его рукой, как будто это хрупкий экспонат в музее. Чимин стискивает одеяло под ладонями и рычит: — Если ты сейчас что-нибудь не сделаешь, я за себя не руча… Чимин давится словами, потому что Чонгук помещает член в рот, тихонечко его там держит, осторожно сглатывая вокруг него, при этом прижимая его к небу. Чимин его сейчас точно прибьет. Вот только кончит ему в рот — и прибьет. За такие издевательства. Чимин повторяет: — Давай, давай, давай. Он сам точно не знает, о чем просит, но вот это лимбо, где его член находится в жарком рту, но не получает почти никакой стимуляции, пока Чонгук просто глубоко дышит, пока слюна копится во рту и тихонечко стекает по краям. Чимин смотрит вниз, потом зажмуривается и левой рукой касается макушки Чонгука. Следующее слово вылетает из него как едва слышное дыхание, как ветерок, который можно заметить, только если стоит раскаленный зной: — Пожалуйста. Чонгук в ответ притирается языком к члену — и должно быть неприятно, Чимин как раз не любит текстуру языка, не любит это ощущение, ему непонятно, где в минете он должен ловить удовольствие, когда можно рукой, когда есть дивная простата, когда столько возможностей… Но Чонгук делает это снова, глотает глубже — вводя, плавно, сцука, вводя член глубже — и давится им, обхватывая его глоткой, расслабляя ее, дыша через нос, придерживая основание члена рукой, упираясь бесцеремонно в яички, натягивая кожу и как будто немножко умирая вокруг члена Чимина. А потом начинает себя трахать этим самым членом, давиться им, хлюпать. И Чимин не фанат, Чимин и в порно таким не сказать что наслаждается, иногда только сам такое делает, но он больше спец по манере облизать, придавить колечком пальцев, залезть язычком, обхватить губами — вот это все и сразу. А тут… а тут Чимин понимает, что еще хотя бы минута таких манипуляций, и он реально спустит Чонгуку в горло, и даже не успеет или не захочет его предупредить. Чимин чувствует, как горит тело, как отключается голова, как мысли превращаются в кашу, а тело начинает тихонько пульсировать, готовиться, напрягаться, пробно посылая сигналы удовольствия, которые почти, которые очень похожие и сладкие. Чонгук, красивый, дивный, растрепанный, сильный, тяжелый на его ноге, потно-горячий, самозабвенно насаживается на наверняка раскрасневшийся, набухший член Чимина и не думает останавливаться. Он умудряется перенести вес, чтобы освободить вторую руку, и это сложно, и в процессе член немножко лежит на языке, а потом Чонгук причмокивает, облизывает, вынимает его на мгновение, чтобы вытереть собственный рот ладонью, быстро, утилитарно, и начать давиться членом снова. Только Чимин и его поджавшиеся от ощущений яички чувствуют, как теперь влажная рука касается нежнейшей кожицы под членом, а потом, пощекотав там больше для вида, больше заставив Чимина приподняться непроизвольно бедрами на пару сантиметров, доходят до дырочки, которая заждалась ласки и любви. Чимин стонет — предварительно, измотанно, обнадеженно. Он надеется, что издаваемый им звук лучше любой мольбы покажет Чонгуку, чего он хочет. И Чонгук, дивный, прекрасный Чонгук, все правильно понимает, потому что сначала нежно оглаживает дырочку, а потом медленно-медленно, как будто у нас тут эшафот и пыточная для Чимина, начинает вводить палец мимо сопротивляющейся от натяжения кожи. И когда палец наконец оказывается внутри на одну фалангу, Чонгук расслабляет глотку и — к такому Чимина жизнь не готовила — начинает брать его член максимально глубоко, с громкими звуками, которые Чимин до этого слышал только в порнушке, да и то не во всей. Чимин не знает, как описать это влажное, сосуще-вакуумное, безгранично прекрасное ощущение на члене, но вкупе с любознательным и не сдающимся пальцем в заднице, который тычется и ищет, ищет простату, Чимин знает, что сейчас кончит. Это не вопрос времени, это вопрос того, что он просто иначе сойдет с ума. Его организм не выдерживает безграничной, томящей истомы в теле, и когда Чонгук триумфально упирается в бугорок его простаты, чтобы начать по ней мягко водить туда-сюда, Чимин пропускает волну напряжения через все тело, выгибаясь дугой, закатывая глаза и не понимая, где верх, где низ, пульсирует, пульсирует, пульсирует, просто ощущая, что ему хорошо так, как никогда. А удовольствие все тянется, все блуждает по телу, по напряженному животу, по изливающемуся прямо в глотку Чонгука члену, по заднице, которая пытается сжать палец, который продолжает ласкать точку, от которой тоже идет удовольствие, но как будто на другой ноте, на другой волне… И Чимин кончается как личность, он не знает, что и как ему чувствовать и как пережить этот момент. Его потряхивает, его скручивает, он протяжно стонет и не знает, звучит ли это как вой или как задыхающийся хрип. Ему хорошо и плохо одновременно. Он дышит, чувствует, не верит, тянется за удовольствием. Он понимает, что Чонгук медленно выпускает его член изо рта, осторожно придерживая, оглаживая, смачивая собственной слюной, хотя тот и без того мокрый и все еще пульсирующий последними каплями. Он замедляет движения пальца вдоль простаты, плавно останавливается и вынимает его из дырочки, напоследок снова лаская чувствительную кожу под членом. А потом кладет правую руку на живот Чимина, оглаживает, уравновешивает, успокаивает. Проводит еще пару раз по члену и нежно его отпускает. Чимину хочется выть от переполняющих чувств. А еще почему-то целоваться. Он обычно сверхчувствительный после оргазмов и предпочитает хотя бы на минутку замереть, прочувствовать все до конца, но сейчас ему жизненно необходимо почувствовать язык Чонгука в своем рту, и он успевает выдохнуть только: — Поцелуй… ...как Чонгук оказывается на его груди и раскрывает его рот своим, потому что у Чимина, кажется, закончились все силы, и даже на то, чтобы нормально целоваться, их почти нет. Но только если чуть-чуть. Чимин прижимает к себе Чонгука крепко, сильно, жадно, стискивая его спину, водя по горячему телу ладонями, нуждаясь в нем так, что лучше об этом пока не думать. Пока можно тереться обо все еще одетого Чонгука, о его богичные ноги, пресс, ласкать его лицо и зарываться в волосы. Чимин понимает, что перерассчитал силы, когда на середине поцелуя откидывает голову назад и бормочет: — Я больше не могу. Чонгук только довольно хмыкает в ответ и продолжает ласково касаться его лица, ключиц, водить ладонями и пальцами, осторожно обходить соски, словно зная, что прикосновение к ним сейчас причинит больше дискомфорт, а не удовольствие. Чонгук кладет голову на плечо Чимину, голова у него такая мягкая и немного влажная от пота. Чимину очень нравится. Он приобнимает Чонгука за плечо, вводит пятерню в прядки, проводит по затылку, повторяет. Такое простое, но дурманяющее голову удовольствие. Чимин пытается повернуться в сторону Чонгука, посмотреть на него. В комнате прохладно, а Чонгук все еще, черт возьми, одет. Чимин сквозь негу и общую усталость тянется к поясу Чонгука, глядя тому в глаза: — Моя очередь? Звучит не очень, но Чимин искренне имеет это в виду. Он с радостью окажет Чонгуку ответную услугу. Чонгук молча отрицательно водит головой. Мол, уже не надо. Чимин тихонько смеется, но быстро затихает, замечая, как замедляются движения Чонгука на его теле, что он закрывается от Чимина буквально на глазах. Черт. Черт, черт, черт. Тревога. Чимин берет пальцами подбородок Чонгука, целует, это самое надежное, самое верное, чтобы смысл не потерялся в словах, а потом бормочет в приоткрытые губы: — Ты что, ты что. Я как представлю, что ты не выдержал и кончил просто от того, что… — Чимин не знает, как продолжить, и беспомощно прихватывает зубами губу Чонгука, потом помогая себе языком. Как же у него херово получается. Разговоры не его сильная сторона. — Знаешь, как ты выглядел в этих брюках? Чонгук пытается отрицательно качнуть головой, но Чимин языком касается случайных миллиметров на его лице, лаская и щекоча. Немного глупо, но отчаянные ситуации требуют отчаянных мер. — Я еще в той подсобке хотел упасть перед тобой на колени, знаешь? Чимин радостно улыбается в рот, который не целует, но в который говорит все эти честные глупости, а Чонгук прижимает его к себе сильнее, поворачивает их так, чтобы Чимин оказался на нем. Чимин упирается ему в грудь, он уже потерял счет в который раз, а потом, не выдержав взгляда Чонгука, упирается лбом ему в плечо и снова хихикает: — И вообще, я еще не видел твоего маленького Чона. Чонгук неверяще повторяет: — Маленького Чона? Чимин хлопает его по груди и приподнимается над ним: — Или не маленького? Чонгук открывает рот, потом закрывает, а потом прикрывает ладонью глаза: — Хорошо, что ты горячий. Чимин обиженно куксится: — Тебе не нравится мой тонкий юмор? Чонгук растопыривает пальцы, чтобы через них посмотреть на Чимина: — Скорее «маленький» юмор? Чимин хохочет и выдавливает по слову: — Мы. Оба. Ужасны. Чонгук роняет руки вдоль тела и просто смотрит на Чимина, который, заметив такое внимание, замирает и замолкает. Почему неловкость и неопределенность накатывает в самые неожиданные моменты? Чимин осторожно наклоняется, чтобы чмокнуть Чонгука в губы, а потом осторожно с него сползает: — Я в душ. Чонгук наблюдает за ним, не отрываясь. Чимин оглядывается, подбирает с кресла трусы, а с пола джинсы. Заебись, он все еще в рубашке. Чимин борется с инстинктивным желанием прикрыться и шлепает босыми ногами в сторону ванной. По логике она должна быть рядом с кухней, квартира относительно небольшая, не заблудиться. Чимин только разобрался, как регулировать воду, когда в дверь стучится Чонгук и осторожно приоткрывает ее, протягивая полотенца и кивая в сторону воды: — О, ты уже разобрался. Если что, зови. Последняя фраза явно должна была быть игривой, но столкнувшись с Чимином, который мгновение назад тупил, на какую кнопку нажать, чтобы вода лилась не из крана, а из душевой лейки, вышла скорее неловкой. Как блинчик, который одной стороной вышел идеальным, но при переворачивании порвался ровно посередине. Чимин кивает уходящему Чонгуку. Почему же так неловко? Чимин старается ни о чем не думать, пока методично намыливает тело и отталкивает роящиеся мысли о том, что дальше-то что? Во что он вляпался? Почему не остановился? Почему решил, что пронесет? Что они будут фак-баддис — разве что друзья-ебанашки, чем партнеры по сексу на одну ночь. Чимин пытается смыть лишние мысли. Получается херово. Одежда после душа ощущается не але, Чимин придирчиво принюхивается. Жить можно, но как же хочется тупо оказаться дома, а не решать, что делать с этим классным, порядочным, безумно сексуальным парнем. И как бы ответ напрашивается сам собой, но Чимин не чувствует ни подъема, ни радости, ни предвкушения. Только долбящее в темечко ощущение, что сейчас еще разруливать все, как-то вежливо объясняться или надеяться, что Чонгук обо всем сам догадается и не будет ждать от Чимина то, что он не в состоянии дать. Чимин выходит из ванной и почти сразу сталкивается с Чонгуком, который идет ему навстречу с маленькой стопочкой одежды: — Я быстро, не уходи. И потом замирает на мгновение в дверях, как будто собираясь добавить что-то еще, а потом отводит взгляд, и Чимин внезапно чувствует себя как минимум серийным избивателем котят. Что за хрень. Чимин идет в коридор, достает из клатча телефон, проверяет уведомления из какао-тока, отвечает Юнги «потом расскажу, все ок», смотрит на значок входящих сообщений в приложении для знакомств. Почему-то хочется его удалить. Просто чтобы не мучаться. В целом. По жизни. Чимин вздыхает, улыбается сообщению Юнги «файтинг» и, покрутив в руках телефон, кладет его обратно. Проходя мимо ванной, прислушивается к звуку льющейся воды, а потом решает пройти на кухню. Так, наверное, приличнее и безопаснее. Не в спальне же ждать. Хотя и кухня тоже навевает воспоминания. Чимин чувствует себя странно: вроде бы ничего и не произошло. Сколько у него таких было — тоже хороших, ласковых, внимательных, больше дающих, чем принимающих. Но ни у одного из них Чимин не стоял на кухне, стараясь почему-то не расклеиться. Как-то проконтролировать ситуацию. Он не понимает, где себя подстраховывать. Что за неучтенное слагаемое, которое заставляет его паниковать посреди чужой кухни, лихорадочно прокручивая в голове события последних дней. Фотографии Чонгука в общем чате, его помощь другим, его плавное приближение сегодня, чертову водолазку, натянутые на паху брюки, тяжелую руку на шее Чимина в кладовке и вот прямо тут, на кухне, его жесты, фразочки, его энтузиазм, внимание. У Чимина что-то не складывается в общую картину. Где-то закралась ошибка. Он что-то эпически не учел. И мозг пытается что-то подсказать. Почему-то подбрасывает внимательно смотрящего на него Юнги, который спрашивает на своем позапрошлом дне рождения: — Хочешь, я попрошу Чонгука тебя подвезти? Чимин помнит, как нашел взглядом Чонгука, который чему-то в тот момент смеялся с Хосоком, классный был момент, счастливый, нереально прекрасный, и кивнул отрицательно: — Нет, меня Патрик заберет. И Юнги тогда потянул, но Чимин ничего не заподозрил: — Па-а-атрик? И Чимин кивнул: — Ну да, я тебе рассказывал, технарь по обмену. И Юнги хмыкает. А Чимин двухлетней давности не обращает внимания на интонацию Юнги, прижимает его к себе на секундочку, вызывая запланированные возмущения, бурчания. Юнги улыбается, пихается и говорит: — Иди, иди к своему европейскому ангелочку, придурок. Чимин в реальности думает — может, придурок. Но нет, показалось же. Чонгук, которого он знал, он же не мог вот так давно? Так терпеливо? Так издалека? Чимин хмурится и вздрагивает от внезапного появления Чонгука за его спиной. У того с волос капает на плечи Чимина, и тот непроизвольно отталкивает Чонгука с его ледяными капельками. Получается слишком резко. Чимин извиняется: — Мокро. Должно было выйти игриво, а получается как-то плоско. Неубедительно. Хотя и правда мокро. Чонгук пожимает плечами и, проведя рукой по влажным прядкам и потрепав их, говорит, не глядя на Чимина: — Хочешь что-нибудь поесть? Чимин не знает, поэтому выбирает пойти по пути наименьшего сопротивления и угукает в ответ. Чонгук кивает головой, что услышал, идет в сторону плиты, доставая откуда-то сковородку, шумя дверцами, расставляя специи, а потом ныряя в холодильник, все это время не прекращая говорить, удерживая Чимина на месте, который просто слушает, слушает, слушает и не смеет сказать что-то грубое или неоправданно резкое, вроде «я пойду домой, там безопасно и нет шанса, что тут наворочу дров или, не дай бог, влюблюсь в друга». Было бы неловко. Чимин вежливо поддакивает рассказу Чонгука о школьном дне, о звонке брата — у него есть брат!, — о том, что он будет готовить и как он забыл купить любимую готовую курочку, которую бы только разогреть, но придется терпеть то, что он сейчас сварганит. Чонгук улыбается Чимину, когда что-то рассказывает — улыбка у него домашняя, светлая. Чимин разглядывает его, стоящего под светом от лампочек над плитой — в безразмерной, явно домашней футболке, простых шортах. И хочется подойти, прижаться к нему, пролезть руками под футболку, стянуть шорты, заставить его выронить лопаточку, которой он периодически мешает овощи на сковородке. Заставить его стонать тихонечко, чтобы с руками в волосах Чимина, с несдержанными комментариями, выдохами. Чимину хочется. Возбуждение приятно шебуршится по телу, но потом Чонгук смотрит на него так чисто, так наивно, и Чимин понимает, что покушается на то, что не сдюжит. Чимин отстраненно наблюдает за собой — как будто ты мог бы быть счастлив, беззаботен, возбужден, игрив, но вместо этого по-взрослому, взвешенно оцениваешь шансы на столь идиллическую картину и справедливо признаешь поражение, даже не доставая сердечко из-под замка: все равно бы разбилось, а так все хотя бы останется по-прежнему. Чимин устало думает, что у него нет моральных сил оживлять разбитое в юности сердечко, которое уже настолько заморозилось, что Кларк Кент в своем криогенном сне и близко такого не видел. Чимин даже комиксами не увлекался, но вот его первая любовь — как раз да. Когда они вдвоем шли после школы в книжный, где можно было стоять и залипать в мангу, шушукаться, смеяться и чувствовать восторг просто от того, как будут соприкасаться рукава школьной формы в пыльном, тесном помещении. Чимин думает — а каким Чонгук был в школьные годы? Был ли он задротом или популярным? Увлекался ли спортом или музыкой? Или вдруг даже танцевал? И так же, как и маленький Чимин, мечтал поражать всех красивыми па и летящими, смелыми связками, которые бы показывали его характер, пластику и силу. Чимин оглядывает стены с фотографиями — но ни на одной из них нет Чонгука. Только виды улиц, природы, каких-то людей, улыбки, взгляды, прикрытые от солнца глаза, столики с фастфудом. У Чимина чувство, что он путешествует вместе с Чонгуком, почти слышит, как тот просит друзей попозировать, почти видит, как он задерживается на минутку, чтобы замереть и успеть сфотографировать понравившийся момент. Чимин смотрит на эти моменты и настолько остро хочет себе такого же, что у него возникает чувство, что он до этого не жил, не мечтал, не знал себя. Это немного абсурдно. Завидовать бурной и красивой, нежной, простой, прямолинейной и наполненной свободой и воздухом жизни школьного учителя. И Чимин бы продолжил себе врать, но у него за спиной появляется Чонгук, который, вроде, до этого говорил, что теперь овощам надо потушиться 15 минут, кладет голову ему на плечо и указывает на одну из фотографий, рассказывая, что в тот день был простужен, но все равно поплелся с сокурсниками в поход и такой красоты не видел и не ожидал. С Чонгуком за спиной, теплым и спокойным, Чимин не смеет завираться самому себе, что хочет себе жизнь с фотографий. Он хочет себе жизнь с Чонгуком. И боги, он его знает без году неделю, они просто пообжимались, попритирались, но врать себе у Чимина тупо нет сил. Он это делал последние месяцы, перетекшие в годы, и проблеск чего-то настоящего, чистого, красивого настолько контрастирует с полным НИЧТО до этого, что Чимин сдается. Своим чувствам, себе, Чонгуку. Сердечко само выскочило из клетки и теперь рвется сломаться, обжечься, лишь бы что-то почувствовать. Чимин стопудово знает, что первый бы стал вправлять друзьям мозги, если бы ему кто-то из них доверительно сказал, что влюбился за пару дней. Так оно не работает. Но Чимин знает себя. И ему хочется так многого, что попросить это у Чонгука кажется безумством, вопиющей наглостью, самонадеянным бредом. Чимин кладет руку поверх ладони Чонгука, которая успела пробраться ему на живот, и просто держит ее там, притворяясь, что где-то в параллельной вселенной возможны все его мечты, что ничего не стоит сбыться всем безудержным, эгоистичным, ярким и сочным до рези в глазах фантазиям. Чонгук осторожно, словно не имея права, целует его в шею, легонько касается губами, а Чимин стоит и смотрит на угол фотографии перед собой, замечая, что в кадр попал чей-то пакет с вещами и кусок ноги. Чимин чувствует, что если Чонгук проявит к нему еще хотя бы капельку нежности, он просто сломается. Чимин выкручивается в руках Чонгука, не понимая, почему он не может как все остальные — нормальные — люди, почему не соглашается хотя бы на секс или рискнуть, а потом, может, и попробовать что-то… — Я в туалет. Чимин даже не пытается звучать убедительно или придумать какую-то более правдоподобную отмазку. Он был в ванной минут пятнадцать назад. Чонгук послушно выпускает его из рук: — Я пока тут тогда… Чимин даже не ждет от Чонгука ответа, поэтому кивает и идет по знакомому маршруту. Чимина натурально бесит, почему он ни в одной из вселенных не может представить себя, комфортно возвращающегося к Чонгуку, флиртующего, предлагающего потом созвониться, что-то попробовать. Почему это вызывает у него почти что подкожную резь, омерзение — к самому себе и пониманию своих ограничений. Был бы у него терапевт, о-о-о, было бы где разгуляться. Но у него есть тошнотворная работа, занимающая все его время и силы. И все. Больше нет ничего. Чимин опирается руками о раковину, вода течет, лицо краснеет. Чимин споласкивает его пригоршней ледяной воды, оглядывается в поиске полотенца, натыкается на то, которое Чонгук ему принес для душа, вытирает лицо и руки. И, не смея оттягивать неизбежное, возвращается на кухню. Он ведь был нормальным человеком. Не парился про секс и отношения. Может, и с Чонгуком ему показалось? Чимин даже приободряется чуть-чуть, расправляет плечи, поправляет выбившуюся слегка из джинс рубашку. Наверное, это сочетание усталости, алкоголя и отличного оргазма. Точно. А выдумал-то, накрутил себя! Вот он сейчас у Чонгука что-нибудь спросит, какой-нибудь каверзный вопрос, и все, и поймет, что просто нервы или гормоны сыграли с ним злую шутку. И это все тот же неприметный парень из их общей компании, который любит громко рассказывать шутки и обнимать хёнов даже тогда, когда они делают вид, что против. Чонгук стоит у плиты, тарелки и приборы уже расставлены на столе, в руке у него лопатка для помешивания еды. Чимин смотрит на Чонгука, который что-то напевает себе под нос, причем не совсем попадая в ноты, но ни капельки этого не стесняясь. У него широченная спина в этой безразмерной рубашке, одна нога ступней упирается в голень, он что-то мешает на сковородке, а потом, будто почувствовав возвращение Чимина, говорит ровно: — Если хочешь, я могу еду в контейнеры положить. Если ты устал. А так хоть поешь. И Чимин слышит по голосу — наигранно бодрому, но не осуждающему, что он реально, блядь, где-то подготовил контейнеры, в которые сложит еду для Чимина, чтобы тот перед сном поел в своей одинокой квартирке, которую ему еще два года и два месяца надо будет тянуть на горбе, прежде чем он официально назовет ее своей. И Чонгук после этого будет так же приходить на общие встречи раз в полгода, облокачиваться на Тэхёна, тыкать Юнги в лицо телефоном, показывая мемы и говоря «тебе точно понравится эта песня». А Чимин будет наблюдать за ним со стороны, делать вид, что ему нормально и в целом все равно. У Чимина сердце заходится, когда он идет по чужой кухне четыре шага, а ощущается как эшафотное, длинное, ведущее в самое пугающее в жизни, и вжимается со спины в Чонгука, который замирает и роняет лопатку, а потом медленно-медленно, но неумолимо, поворачивается в объятьях Чимина и кладет руки ему на спину, вжимая в себя, удерживая, поддерживая, соглашаясь. Чонгук тихонько говорит, как секретик в школе, передаваемый подружками с уха на ухо: — Ты же знаешь, что мне очень нравишься? Чимин недовольно фыркает куда-то в ключицу Чонгука и поднимает голову, чтобы на него посмотреть. Чимин ни-че-го не знает. Откуда? Чимин аккуратно водит подбородком вправо-влево, показывая «не знаю, повтори, докажи», а потом приоткрывает рот, и ему хочется услышать признание, все эти слова, а еще хочется целоваться — снова. И, возможно, спросить, в кого Чонгук такой смелый. Чонгук пальцами водит по пояснице Чимина, смотрит открыто, Чимин хотел бы у него научиться — вот настолько не бояться (себя, жизни, чувств). Чонгук держит Чимина рядом с собой, придерживает и продолжает, как будто бессмертный. Как будто ему не страшно. Как будто его секреты — они автоматически и секреты Чимина: — Я так хёнов достал. Вот как тебя впервые увидел, — Чонгук смотрит Чимину в глаза, ресницы у Чонгука немного подрагивают, Чимину хочется коснуться их пальцами, но вместо этого он сжимает бока Чонгука и держит его крепко-крепко, тот улыбается, прежде чем продолжить, — помнишь, на заправке после празднования переезда Хосока? Чимин прокручивает в голове все общие посиделки с друзьями и почти ойкает: — Ты тогда там был? — Чимин на мгновение утыкается Чонгуку в плечо. Он тогда был в зюзю, приехал ненадолго к друзьям, и бойфренд у него тогда был пиздец какой стремный, но Чимину того периода казалось, что безумно горячий. А потом на заправке все вывалились из машины Намджуна, и да, вроде, там какая-то заминка была, какие-то его старые знакомые тоже там оказались. Тесен мир. Чимин распахивает глаза: — Так давно? Это было года 4 назад? У Чимина тогда были розовые волосы. Он по ним сильно скучает, но дресс-код на работе еле-еле позволяет ему ходить с теперешними светлыми. За розовые его тупо уволят. Охуеть, 4 года. Чонгук кивает и, на мгновение приподняв Чимина в руках, что вызывает у него бурный восторг, продолжает: — Все думали, что у меня пройдет, — Чонгук как-то нелепо смущается, улыбается, Чимин залипает, а Чонгук пожимает плечами, — … не прошло. И смотрит на Чимина. Не сказать, что вопросительно. Больше наивно, счастливо и открыто. Вот дурачок, думает Чимин. Кто же так открывается, кто же так верит, не ждет подвоха. Сердечко свое протягивает и не душит его заранее, чтобы не мучалось. Дурачок, думает Чимин, и тянется за поцелуем. Мой дурачок, думает Чимин, когда его смелый Чонгук, смелый за них двоих, верящий за них двоих, целует в ответ мягко, не давая поцелую перейти в страстный. Балансируя на грани доверительного, чуткого и интимно-хрупкого. Чимин тает в его руках — никогда не понимал этого выражения, он же не мороженка. Но в руках Чонгука, оказывается, да, он самая мягкая мороженка на свете. Чимин не хочет его выпускать, даже есть особо не хочет, хотя надо бы, а больше хочет улыбаться и спать. В итоге Чонгук говорит: — Я положу чуть-чуть на пробу. Чимин послушно кивает в ответ и садится на указанное место. Он следит за Чонгуком, не до конца веря, что он оказался по ту сторону счастья — внутри него. Среди тех людей, к которым себя никогда не причислял — влюбленных, беззаботных, приторно довольных. Чимин пробует стряпню Чонгука, и ему даже не надо притворяться, что нравится. Он бы попросил добавку, но чувствует, как от еды его клонит в сон. Похоже, Чонгук это тоже замечает: — Иди в спальню, я сейчас все уберу и приду. Чимин кивает, потом заглядывает в ванную, чтобы пальцем почистить зубы. Каждый раз он заходил в эту комнатку с кардинально разным настроением. Так нервная система может и не выдержать. Чимин цепляет телефон в коридоре, возвращается с ним в спальню Чонгука, кладет телефон на тумбочку и думает — как это выглядит. Как будто ему полагается так класть свои вещи среди чонгуковских. Чимин отрывается от вида телефона и замечает большую фотографию леса на дальней стене. Чонгук, появившийся в дверях, поясняет: — Фотография не моя, но я ее обожаю. Хочу когда-нибудь побывать в этом парке. Чимин думает «давай вместе?», но не решается сказать вслух, вместо этого он смотрит, как Чонгук ставит телефон на зарядку и кладет рядом с телефоном Чимина. Почему-то от этого вида внутри тепло. — Устал? — Чонгук спрашивает мягко, оглядываясь на сонного Чимина. Чимин кивает прежде, чем его мозг успевает оформить ответ. — Иди сюда, — Чонгук подходит близко, наклоняется, чтобы легонько чмокнуть Чимина в губы, а потом забирается на кровать на четвереньках, Чимин любуется его задницей, но даже сил фантазировать уже нет. Чонгук двигает одеяло, чтобы Чимин мог под него забраться, и тянется к лампе на прикроватной тумбочке. — У тебя же завтра выходной? Они устраиваются рядом на одной кровати, под одним одеялом, на боку, пытаясь разглядеть друг друга в темноте. Чимин кивает, а потом тихонько подает голос: — Ага. Чонгук кладет руку ему на плечо, касается пальцем шеи, гладит, ласкает, но тоже сонно, замедляясь. — Тогда все завтра. Чимин кивает и даже не повторяет вслух — Чонгук все равно почувствовал движение под рукой. Чимин притягивает Чонгука к себе, кладет ему руку поперек футболки, утыкаясь носом в плечо, чтобы кислорода было достаточно, но чтобы была точка контакта. Чимин думает «спокойной ночи», но сил это произнести категорически нет. Его окутывает покой и теплое ощущение благости и уюта. Он проваливается в сон. Просыпаться еще явно рано, у Чимина развиты внутренние часы. Он понимает, что его будят, наверное, в какие-нибудь пять утра. Какого фига? Он разлепляет глаза, чтобы увидеть Чонгука, который прыгает по комнате на одной ноге, пытаясь впихнуть вторую в свободные штаны. Чонгук виновато замирает и шепчет: — Прости, прости. Вызвали в школу заменить Хюншика на экскурсии. Это такой пиздец. Чимин понимает, что впервые видит, как Чонгук при нем ругается. Ну как, за общим столом они все ругаются, но это не то. Все не то, когда Чонгук с заспанным лицом не пытается одеться, прыгая перед тобой на одной ноге. Чимин пытается ответить, но из сонного горла выходит что-то типа хрипа. Чонгук и не ждет активного участия. И спешно продолжает шептать: — Мне дико, дико жаль, хён. И Чимин вместо того, чтобы думать о том, что Чонгук ему говорит, зависает на том, как звучит «хён», обращенное к нему. И как он бы хотел это услышать снова. И снова. Здрасьти, новые кинки. Пришли, откуда не ждали. Чимин борется со сном, но проигрывает, потому что в следующий раз он пытается открыть глаза, когда полностью одетый Чонгук, пахнущий кофе, легонько чмокает его в висок: — Я все расписал. Найдешь на кухне. Чимин кивает на автомате, ему хорошо, его ничто не волнует. Но что-то волнует Чонгука, потому что он замирает над ним, весь бурля от энергии, а потом склоняется снова и бормочет так тихо, что Чимин мог бы притвориться, что не расслышал: — Я так счастлив. Чимин мычит в ответ и легонько ударяет его по ноге: — Иди уже, Ромео. Чонгук лыбится и говорит громче, чем надо, у дверей: — Я буду звонить. Чимин бурчит «гмх» и пытается провалиться обратно в сон, а потом понимает, что уже не получится, и поворачивается на спину, смотря в потолок. Только вместо раздражения он ощущает легкость. Возможно, и только возможно, надо будет еще убеждаться — сегодня и потом каждым утром следующего дня — он тоже счастлив.