Драко девятнадцать. Финал

Дни сменяют друг друга с поразительной скоростью. Я просыпаюсь в пятницу, чтобы осознать, что прошла уже неделя с той ночи. Я отказываюсь верить в реальность произошедшего и говорю так только затем, чтобы не сойти с ума. Гарри — тот Гарри, из сна — больше ко мне не приходит. Я ждал его в субботу. Я не поехал в поместье, сославшись на подготовку к экзаменам. Матушка была в гневе. Она прислала мне короткую записку, где быстрым почерком в конце было выведено: “Всего хорошего”, и, как мне было известно, ничего хорошего такие слова не сулили. На подарки я в любом случае не рассчитывал. Стыдно признаться, но я был рад, что не увижу отца — он стал еще более угрюмым и немногословным за последние несколько месяцев, и только по глубокой морщине, бороздящей его лоб, я мог догадываться о плачевном состоянии нашей семьи. Ходили слухи, что Министерство готовилось конфисковать поместье; тогда я вспомнил слова Гарри из сна. Он говорил, что тот — этот — год был ужасным для меня; неужели это значило, что наш дом отберут? Дом, который пережил моих прадедов; где рождались, жили и умирали поколения чистокровных волшебников… Я помотал головой, чтобы отогнать навязчивые мысли. На какое-то мгновение мне захотелось, чтобы произошедшее оказалось лишь плодом моего воображения. Потом наступил новый день, а за ним другой, и вереница дней все сменяла друг друга, и каждую ночь я наивно ждал Гарри, но он все не приходил. В конце концов я убедил себя, что это был сон. Он бы обязательно ко мне вернулся. То, как он касался меня… как целовал. Я никогда не любил, но, наверное, любовь выглядела именно так. Я чувствовал ее в его руках, в его пальцах и губах… Тот Драко — неужели он не мог отпустить его хотя бы раз? Всего один? Просто затем, чтобы понять, что это правда. Что это не бред моего воспаленного разума, а будущее, которое меня ждет. До выпускных экзаменов оставалось две недели. Четырнадцать дней — и больше я никогда не увижу его. Возможно, мы будем пересекаться на званых обедах, если кто-то позовет туда наше семейство. Возможно, я когда-нибудь увижу его в Министерстве в толпе восторженных лиц. Возможно, наши дети вместе поедут в Хогвартс. Но что я знаю наверняка — во всех этих вероятностях моя жизнь будет ужасной, потому что в ней не будет его. Каждое утро за завтраком в Большом зале я смотрю, не моргая, на гриффиндорский стол. Иногда он ловит мой взгляд и хмурится, но чаще не замечает. Набивает рот омлетом и фасолью, смеется, говорит что-то своим друзьям, и даже не смотрит на меня. “Посмотри. На. Меня”, — мысленно приказываю я. Если это моя судьба, он должен… Потом я вспоминаю, что Гарри — другой Гарри — признавался, что не замечал меня тогда, на восьмом курсе. Проходит еще несколько дней, прежде чем я убеждаю себя в том, что этот Гарри абсолютно во мне не заинтересован. Вторник и среда уходят на то, чтобы залечить уязвленную гордость. Потом я вспоминаю, что в пятницу мы сдадим последний экзамен, а в воскресенье навсегда покинем стены Хогвартса. Эта мысль придает мне храбрости. Храбрость выливается в то, что я убеждаю себя, что будущее неизменно, и, если нам суждено быть вместе, судьба нас сведет. Утро четверга я пребываю в тревожном ожидании. Мы сдаем Чары — надеюсь, я получу хотя бы “Выше ожидаемого”, — а потом толпа восьмикурсников идет праздновать предпоследний экзамен в “Три метлы”, и я зачем-то увиваюсь за ними. Напиться перед пятничной Трансфигурацией — очень плохая идея. Не сомневаюсь, она принадлежит гриффиндорцам. В баре так людно, что на меня никто не обращает внимания. Гарри Поттер и его бессменные дружки громко хохочут и пьют один огневиски за другим. Этому заведению не помешала бы министерская проверка: я почти уверен, что вижу в толпе выпивающих лица шестикурсников. В какой-то момент я понимаю, что пол перед глазами странно шатается. Кто-то ловит меня за плечо. Кажется, меня зовут. Я вскидываю взгляд — в голове гудит, а перед глазами на мгновение темнеет, и приходится поморгать, чтобы сфокусировать взгляд. Его глаза я узнаю из тысячи. Гарри смотрит на меня — тем самым взглядом, под которым я плавился несколько недель назад. — Ты вернулся, — шепчу я. Губы не слушаются. Я вообще не уверен, что говорю это вслух. Гарри хмурится. — Ты в порядке? — спрашивает он. В его голосе звучит неприкрытая тревога. По крайней мере, мне так кажется. — Ты вернулся, — вновь повторяю я, потому что сейчас это самое главное. Мой Гарри вернулся. Возможно, он заберет меня с собой. Я без оглядки готов оставить это время ради возможности проснуться с ним в другом мире. — Знатно перебрал, — громко говорит кто-то над самым ухом. Перед глазами плывет. Я умру, если не увижу больше его зеленых глаз. — Гарри, — шепчу я, и в этот раз он меня слышит. Его глаза становятся еще больше. — Давай отведем тебя домой. Он говорит какие-то странные вещи. — Мой дом там, где ты. Очень важно донести до него суть. — Мерлиновы штаны! Опять этот громкий голос. Он меня раздражает. В животе все скручивается. — Забери меня с собой. Да, вот так. Он крепко держит меня: одной рукой за талию, второй обнимает за плечи. Он такой теплый. Не пахнет костром, оно и понятно — не каждый же день жечь огонь во дворе. Зато… я принюхиваюсь. Не знаю, чем пахнет настоящий Поттер, но у Гарри — моего Гарри — аромат свежего одеколона и огневиски. Странно… он тоже пил? Я хочу внимательно рассмотреть его, но ноги заплетаются, и я спотыкаюсь. Хорошо, что он держит меня. Кто-то свистит нам вслед. Больше всего на свете я хочу поцеловать его. Воздух жаркий, тяжелый — настоящий июньский вечер. Я замираю, и, когда он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, целую его. Той ночью он был куда более раскованным. Мы неловко обнимаемся посреди Хогсмида. Он не двигается; только жарко дышит мне в губы. Я не помню, как правильно целоваться, поэтому просто прикасаюсь губами к его рту, щекам, подбородку. Меня покалывает едва заметная щетина. Руками оглаживаю его плечи, спину. — Меня сейчас стошнит. Все тот же громкий голос. Я достаю палочку, чтобы прогнать эту назойливую муху, но он оказывается быстрее. Сквозь пелену я вижу краткую вспышку заклятия, а потом чьи-то руки ловят меня, и у меня нет сомнений, что это руки Гарри.

***

Первое, что я понимаю, когда просыпаюсь — у меня жутко саднит горло, будто я выпил галлон неразбавленной бодроперцовой настойки. Открыть глаза оказывается задачей почти непосильной. Сухой кашель разрезает тишину. Я не сразу понимаю, что кашляю сам. Сквозь плохо зашторенные окна пробивается утренний свет. События вчерашнего дня начинают понемногу всплывать в голове. Точно был Хогсмид. Правда, я не помню, зачем туда пошел. Потом были “Три метлы”: оттуда воспоминаний еще меньше. К сожалению, Поттера я тоже помню. В комнате никого нет, и все же я чувствую, как шею и щеки заливает румянец. Пресвятой Мерлин, мне нужно срочно научиться накладывать Обливиэйт. Я помню, как лез к нему. Висел на его шее и нес всякую чушь. Помню, как лихорадочно его целовал, но не помню, отвечал ли он на мои поцелуи. Наверное, он привел меня в спальню. Откуда Поттеру знать, где моя спальня? Должно быть, ему подсказали слизеринцы. Сколько людей видели меня таким, вдребезги пьяным и безнадежно влюбленным? Мне нужен очень мощный Обливиэйт. Я вдруг перевожу взгляд на прикроватную тумбу. На ней — стакан воды. Я точно знаю, что вчера его там не было. В сердце теплится глупая надежда. Может, ему не совсем плевать на меня. Может, я уже изменил будущее. В голове эхом отдаются слова Гарри-из-сна: “Все эти годы, Драко… я хотел бы провести вместе с тобой”. Я вскакиваю с кровати так быстро, что перед глазами мгновенно темнеет. Жадно пью воду, скидываю грязную одежду на пол, одеваюсь во что-то, бегу в ванную для мальчиков на шестом этаже — ту, в которой умываюсь обычно один. Из зеркала над раковиной на меня смотрят болезненно-красные глаза. Сегодня в полдень мы сдаем Трансфигурацию. Вечером будет прощальный ужин, в субботу все будут судорожно собирать вещи, а в воскресенье в двенадцать нас будет ждать Экспресс на платформе Хогсмида. “Все эти годы я бы хотел провести с тобой”. Я повторяю эти слова, словно молитву. Я не знаю, сколько было Гарри-из-сна, когда мы стали парой. Я не хочу думать о том, что я делал и с кем был до того дня; вполне вероятно, что я был ужасающе одинок. Да, наверное так и было. Но кто-то сказал когда-то, возможно, какой-то маггл в одной глупой маггловской книге, что наша судьба в наших руках. И пусть та ночь была всего лишь сном. Плевать. Может, это мой уставший мозг посылал мне сигналы, что пора что-то предпринять. Взять ответственность за свою жизнь и поступки, например. Собрать последние остатки храбрости и сказать ему. В худшем случае, я просто буду избегать Поттера всю свою оставшуюся жизнь.

***

Экзамен по Трансфигурации проходит как во сне. Я все сдаю. Кажется, МакГонагалл даже расстроена. Я дал себе слово подойти к Поттеру после ужина, но, конечно, не подошел. Он снова был в окружении своих поклонников, улыбался и пожимал руки каким-то малолетним гриффиндорцам. Наверное, благословлял на прилежную учебу и примерное поведение. Ничего, всегда есть завтрашний день. Наступает суббота, и я с головой окунаюсь в сборы. Каждое лето я уезжал из школы и каждую осень возвращался. Странно думать, что это в последний раз, что больше я не вернусь. За завтраком я вновь смотрю на гриффиндорский стол. Панси, единственная из наших, кто вернулся, пихает меня локтем. — Хватит уже пялиться, и так все только и говорят о том, как ты пьяный лез к Поттеру. Могу понять недовольство Панси: в конце концов, она была влюблена в меня с самого детства. В четырнадцать я намекнул ей, что не женюсь; она подумала тогда, что недостаточно хороша для меня, и неделю со мной не разговаривала. Наивная Панси. Все же хорошо, что завтра мы уедем. Терпеть не могу сплетни, особенно, когда они касаются меня самого. На обеде и ужине Поттера нет, как и его дружков. Это обнадеживает. Значит, у меня есть время до завтра.

***

Всю ночь я ворочаюсь и не могу заснуть. Под утро забываюсь беспокойным сном, но вскоре Темпус будит меня своим жужжанием. Я оглядываю собранные сундуки: в самом большом мои книги, в том, что поменьше — одежда. Моя метла — почти не летал на ней в этом году — и подарочный набор для квиддича. Я вспоминаю, с какой гордостью отец преподнес мне его пять лет назад, и губы невольно трогает улыбка. Я скучаю по отцу, по маме. В животе щекотно скручивается предвкушение встречи с домом. Мерлин и Салазар, только бы поместье не забрали, только бы… Я по привычке умываюсь. Одеваюсь, не отдавая особого отчета. Наверное, мне стоит прийти на платформу заранее, чтобы поймать Поттера. Потом я вспоминаю, что он наверняка будет с друзьями, и вся моя храбрость испаряется. Но я пообещал себе, и мантикора меня раздери, если я не сдержу своего слова.

***

День сегодня туманный. Дымка, которую должен был прогнать рассвет, все еще висит над озером и лесом. К станции мы плывем на зачарованных лодках. Поттер выделяется и тут: с ним в лодке лесничий, и он гребет и что-то тихо ему говорит. Грейнджер и Уизли сидят, склонив головы, и внимательно слушают. Я раньше не задумывался о том, почему они меня так раздражают. Но теперь, оглядев свою лодку, двух пуффендуйцев, которым и дела нет до того, что я тут, почувствовав это бесплотное одиночество… я отворачиваюсь, сжав кулаки, и смотрю назад, туда, где в тумане растворяются полуразрушенные башни Хогвартса.

***

В купе я один. С полчаса назад Панси странно посмотрела на меня и упорхнула к какой-то семикурснице. Слава Мерлину. Как все-таки хорошо, что выпускники заканчивают учиться неделей раньше остальных. Стук колес гипнотизирует. “Все эти годы я бы хотел провести с тобой”. До Лондона остается не больше часа. Что ж, сейчас или никогда. Я пошатываюсь, то ли от недосыпа, то ли от тряски, пока иду по вагонам. Первое, второе, третье купе. Его там нет. Наконец, я слышу громкий смех Уизли — хоть на что-то он сгодился. Я не стучусь. Дверь, как назло, скрипит. Три пары глаз смотрят на меня. — Малфой, — выплевывает Уизли, — тебе чего? Я вдруг вспоминаю, что тот надоедливый голос из Хогсмида принадлежал ему. Уизли хитро щурится. — Или снова будешь приставать к Гарри? Я вижу, как Поттер дергается и быстро отворачивается к окну. Над воротником его рубашки расползается румянец. Надо ответить. Бросить Уизли что-то колкое, придумать что-нибудь… Меня хватает лишь на то, чтобы пробормотать: — Можно поговорить с тобой? Они втроем молча смотрят на меня. Я решаю уточнить. — Поттер, можно тебя на минуту? Уизли прыскает в кулак. Грейнджер отчего-то краснеет и отворачивается. Поттер будто нехотя встает и подходит ко мне. — Что тебе надо, Малфой? Его голос холоден, но я представляю Гарри-из-сна и его ласковые слова: “У меня не было ни единого шанса устоять…” Я собираю остатки храбрости и, глядя прямо ему в глаза, прошу: — Мы можем поговорить наедине?

***

Если бы в тишине можно было утонуть, я был бы уже мертв. Мы сидим напротив друг друга в моем купе. Поттер смотрит в окно и периодически на меня, я смотрю куда угодно, кроме него. Проходит минута, вторая. Поттер откашливается. — Ты, кажется, хотел поговорить? У меня было подготовлено на этот случай несколько фраз, но тут впервые за день туманное небо прорезает солнечный луч. Блик этого луча проходит сквозь пыльное окно и ложится прямо на лицо Гарри, и я так заворожен игрой света и его зелеными глазами, что, против воли, у меня вырывается: — Ты приходил ко мне во сне. Я чувствую, как краснеют мои щеки. Поттер какое-то время молчит и просто смотрит на меня, а потом вдруг смеется. — Никогда бы не подумал, что ты милый, когда пьян. — Я могу быть милым и трезвым, — пытаюсь пошутить я. — И я не пьян сейчас. — Не сомневаюсь, — парирует Поттер и тоже краснеет. Мы сидим и молчим еще какое-то время. — Ты веришь в путешествия во времени? — спрашиваю я. Мимо проносятся бесконечные луга. Поттер искоса смотрит на меня. — Ты про маховики времени? — Да…и нет. Не на час и не на два, а на годы. Возможно такое? Он мило хмурится. — С этим лучше к Гермионе, но я почти уверен, что это невозможно. А почему ты… — он осекается; я провожаю взглядом движения его кадыка. — Тебе приснился какой-то сон? Какой-то сон! Как легко он об этом говорит! Я уже порываюсь сказать, что это был не сон; я хочу рассказать ему все и заставить его поверить в мои слова, но тут я ловлю его взгляд, изучающий и немного жалостливый, и я понимаю, что это будет звучать, как бред сумасшедшего. Я перевожу взгляд на свои запястья, туда, где, как мне помнится, темнели отметки пальцев Гарри-из-сна. — Это ты проводил меня до спальни в четверг? — Честно говоря, я попросил Рона тебя отлевитировать. Наверное, на моем лице непомерный ужас, потому что Поттер вдруг хохочет: — Видел бы ты себя! Конечно, я довёл тебя до спальни. Дотащил, скорее. С моей стороны было бы крайне жестоко бросить тебя после всего, что между нами было. — Что между нами было, — эхом шепчу я пересохшими губами. Неужели что-то было? Я практически ничего не помню. Мне казалось, что я пытался его поцеловать, но и только… Поттер снова смеётся. — Твоё лицо! Ладно, извини. Ничего «такого» — он изображает пальцами кавычки — не было. Ну, если не считать того, что ты практически вылизал мое лицо на глазах у половины Хогвартса… Я со стоном роняю голову в надёжное объятье рук. Обещаю себе, что приеду домой, раздобуду лучший виски из погребов и напьюсь так, что забуду весь этот позор. Моего плеча вдруг касается рука. Я приоткрываю один глаз и смотрю на него сквозь пальцы, чуть подняв голову. Он улыбается. Почему он постоянно улыбается? — Так значит, все эти годы ты просто дергал меня за косички? — Замолчи. — Кто бы мог подумать! Я уже собираюсь послать его куда подальше, когда он вдруг добавляет: — Площадь Гриммо, двенадцать. — Что? — Мой почтовый адрес. Площадь Гриммо, двенадцать, — терпеливо повторяет он. — Можешь написать мне, когда закончишь с самобичеванием. — Это будет очень нескоро, — считаю нужным сообщить ему. Поттер встаёт, но, прежде чем выйти за дверь, берет меня за руку. Его пальцы идеально обхватывают мое запястье и нежно давят. Мерлин, пожалуйста, пусть там останутся следы. — Я на редкость терпелив, — он смотрит на меня долгим взглядом, и я не знаю, чего он ждёт, поэтому подаюсь вперёд и слепо целую уголок его губ. Мерлин, помоги мне. Я даже не умею нормально целоваться. Я чувствую, как в сотый раз за сегодняшний день мое лицо заливает краска. Поттер поправляет съехавшие с переносицы очки. — Нет, в тебе определенно есть что-то милое, — он улыбается мне напоследок и тихо закрывает за собой дверь. С минуту я неподвижно стою на месте, а потом, глупо ухмыляясь, сажусь к окну и утыкаюсь лбом в холодное стекло. Вдали уже видны окраины Лондона. «Площадь Гриммо, двенадцать», шепчу я, чтобы не забыть. Солнце опять скрылось, и теперь накрапывает мелкий дождь. Я представляю, как обниму на вокзале маму, но вместо этого вижу лишь тёмные волосы и зелёные глаза. Может, это и вправду был всего лишь сон. Теперь это совсем не важно. Я закрываю глаза и вспоминаю Гарри-из-сна; его облик будто тает в дымке. Я не помню больше, во что он был одет и чем пах. Он словно ускользает от меня. Я хочу вернуть его, хочу задержать, тяну к нему руки… и отпускаю. Если это было правдой, пусть тот Гарри будет счастлив со своим Драко. Если было сном — что ж, теперь меня ждёт кое-что получше. Я вспоминаю тёплую ладонь Гарри в моей и улыбаюсь. Пришло время жить. The end.