Самое главное

Шоу кончилось, маски сброшены. И это, наверное, означало, что пришёл конец того прекрасного времени, которое впервые за долгое время смогло привести меня в состояние гармонии и покоя. Это было что-то высокое, что-то духовное: долгие беззаботные разговоры в маленькой тёмной комнате, когда ты, прислонившись спиной к стене, наконец-то можешь обессилено прикрыть глаза и почувствовать себя человеком, а не жалкой куклой в руках этой вселенной, казалось, были совсем незначительны для любого другого человека, но для меня они значили столько, будто бы являлись частичкой самого меня. Общаться с ним, будучи в плену тяжёлой тканевой вещи, было гораздо проще общения с глазу на глаз, когда ты открыт перед ним, словно протянутая создателем книга, когда он может видеть весь спектр твоих эмоций, поток которых ты всё никак не можешь остановить. Наше общение было фантастическим. Сначала я относился к этому скептично, но с каждым таким вечером всё больше и больше втягивался в невылазный омут. Он — мой милый чешуйчатый — расположил к себе добротой и понимаем, он умел слушать и слышать, он принимал меня. И я, собственно, счастлив от одной только мысли, что он рядом, что позволяет разговаривать с собой, позволяет высказываться и делиться переживаниями, а в ответ мягко и искренне старается утешить и поддержать, показать, что он готов быть рядом. Наши разговоры не всегда имели какую-либо смысловую нагрузку: иногда мы могли обсуждать отснятый выпуск, иногда — репетиции и трудности при записи, а вот зачастую мы просто молчали, чуть коснувшись плеча друг друга. С ним даже молчать комфортно. Не важно, есть у тебя настроение или нет: ты всё равно будешь сидеть рядом с ним с приятной навязчивой мыслью, что можешь совершенно спокойно дышать и думать о чём-то постороннем, не переживая о гнетущей тишине и правильности ситуации. Мне просто хорошо, на сердце спокойно и легко, ведь этот человек, наверное, сам того не подозревая, стал для меня буквально центром вселенной, стал смыслом участия в этом шоу, стал тем самым человеком, чья одна только глубокая душа смогла меня покорить. Время шло, нас — участников «Маски» — становилось всё меньше, но нас с ним — меня и моего милого Крокодила — это вообще не волновало: оба понимали, что всё, что происходит между нами, послано нам небесами, что это неоценимый дар, способный заставить сердце биться чуть чаще от прикосновений и глупых шуток. Солнце, Единорог, Белый Орёл — уходили те, с которыми мы когда-то стояли на одной сцене, вместе переживали перед голосованиями и старались хоть как-то друг друга подбодрить, и от осознания становилось дурно. А потом ушёл я. Не знаю, что творилось в голове Крокодила, но я, признаться, был разбит. Тогда, стоя спиной к залу, стягивая перчатки и дёргая массивную голову, я в первую очередь думал о нём и нашем будущем: мы будем видеться реже, этих золотых вечеров уже не будет, а я уже не смогу выражать свои эмоции так же смело, как находясь в костюме Носорога. Мысли в голове сменялись быстро: Крокодил, раскрытие, Крокодил, уход, разочарование… Меня не отпускало предположение, что он может разочароваться, увидев, кто находится под маской и с кем он всё это время проводил время. И от всего этого: гнетущих мыслей и нарастающей душевной боли и тревоги — эмоции взяли надо мной верх. Я расплакался, совсем как мальчишка, стоя перед радостными членами жюри. Пытался оправдать эти слёзы, сказать красивые слова и уйти достойно, но сердце билось всё с большей частотой. Потом меня заставили — как и всех — спеть прощальную песню, поставить точку в конце главы «Участие в шоу «Маска»» и закончить мучения от носки костюма. Но петь было тяжело — ворот рубашки нестерпимо давил, душили меня и наступающие слёзы. Я произносил печальные строчки, которые остриём лезвия впечатывались в мой мозг, вновь донося смысл. Я думал о нём — о моём милом друге, которого мне придётся покинуть. Но как теперь представить свою жизнь без вечеров, разговоров и простого человеческого счастья? Что нужно делать, чтобы эта боль, как слова припева, утихла? После съёмок и небольшой фотосессии я в буквальном смысле убежал ото всех, двигаясь по тёмному коридору в съёмочном павильоне, чтобы найти его. Это же, получается, последняя наша встреча — нужно попрощаться. Нужно высказать всё, что происходит у меня на душе, чтобы он знал, что сильно дорог моему сердцу и что забыть всё точно у меня не выйдет. Но гримёрная пуста. Менеджер, проходящий мимо, осведомил, что Крокодила нет — уехал. Не дождался? Расстроился? А может разозлился? В голове все здравые мысли перемешались, выстраивая лишь предположения. Он уехал именно в тот момент, когда так сильно был мне нужен. Ничего не объяснил, не выслушал, а просто уехал. Быть может, я ему надоел? Быть может, я просто навязывался? Наверное, всё. Наверное, это стало финальной точкой в этом коротком этюде.

***

Но я вернулся. Дни, проведённые в студии звукозаписи, были тяжки и мучительны, меня тяготили мысли о скоропостижном конце счастливой носорожьей жизни. Я столько раз просил, умолял себя не привязываться к людям, но моё сердце вновь меня не послушалось. Как это глупо: просто взять и влюбиться(?!) в неизвестного тебе человека, который просто проявил к тебе внимание и тепло, позволил быть настоящим. И что теперь мы имеем? В день, когда по стечению судьбы я был вынужден уйти, когда он был мне так необходим, я его попросту не увидел. Не простился, не извинился — и больше не смог бы, если бы не ближайшие съёмки. — Когда я узнал обо всём… — в его голосе слышу волнение, поэтому спешу прервать. — Мне не нужно много слов. А дальше мы разговаривали. Сидели в его гримёрной, запершись изнутри, и просто делились своими чувствами и переживаниями. Он скинул перчатку и взял мою ладонь в свою, и это разожгло во мне надежду. Но вот надежду на что? Я обхватываю его ладонь своими, я подношу её к губам в знак искренности и признательности. Я бы делал так постоянно, если бы он был рядом со мной — этому человеку я обязан многим. Я готов отдать ему всего себя, лишь бы он был рядом. В день съёмок финального выпуска я был в зале. Видел, как снимают маску с Зайца, со Змеи, с моего любимого друга Ламы… и с Крокодила. Это раскрытие далось мне особенно тяжело. Он держит в руке голову хищника и счастливо улыбается, ища глазами…меня? Он находит. Я понимаю, что внутри меня бурлит вулкан непонятных чувств. Хочу подбежать к нему, крепко обнять и разделить радость от победы во втором сезоне «Маски», но это делают все остальные участники и члены жюри. Куча фото, раздача автографов, интервью — его требовали везде. Я не придумал ничего лучше, чем подойти вместе со съёмочной группой телеканала, попросив редактора нас сфотографировать. — Я горжусь тобой, — шепчу, на мгновение прикрывая глаза, стоило нам обняться. Его объятия всё такие же: крепкие, нежные и тёплые, будто нас не разделяли недели и многослойные костюмы. Но мне было тревожно. Я понимал, что всё, что нас связывало, останется на проекте. Шоу связало не нас, а две маски из числа участников. И у этих масок уже нет будущего. Масок нет. Они лишились своего нутра. Но вся любовь, вся искренность из Носорога перекочевала ко мне, и я, признаться, совершенно растерян. Многолетний опыт подсказывал, что ситуацию стоит принять. Стоит просто смириться и жить дальше, по наитию, ожидая каких-то подарков судьбы и счастливого конца хорошей истории. Но теперь вопрос: а что будет, если всё же действовать? Если прямо так написать ему, пригласить на встречу, да хотя бы просто попросить созвониться и поговорить, как раньше? Меня терзают сомнения. Я слишком плохо его знаю (можно сказать, вообще не знаю), чтобы принимать такие необдуманные и неуверенные решения по поводу нашего будущего. Сам Джони, по всей видимости, тоже ничего не собирается предпринимать для решения проблемы: он счастливо улыбается, никак не желая выпускать меня из объятий, а это, наверное, самое главное.