Несколько слов о любви

В ы д о х      ‌‏         оседает тяжелой, черной пылью на листьях. Глаза размытые, впустившие в себя темноту, что не осознается ее носителем, не видят этого. Они не видят почти ничего. Дышать тяжело — грудь сдавливают шипы. Впиваются в кожу, давно разодрав одежды, обернувшись вместо нее — он привык. Он не ощущает боли — не ощущает крови своей, черной, словно смоль, что медленно стекает по коже — белой, словно снег. Нездоровой; но замыленный взгляд этого и не замечает, как и не замечает сам Сяо Синчэнь увядания. С каждым его шагом, с каждой каплей — следы, что раньше расцветали прекрасными бутонами, теперь убивают. Но идти он не может — о, почти. Потому что руки его — вовсе не руки, спина же вовсе вросла в дерево. О, крылья его, крылья, что из тончайшей лунной росы, что взращены крупицами его собственной магии!.. Деревья, давние друзья фэйри, деревья, сень которых успокаивает и лечит, что же вы? От чего же его спина кажется прикреплённой к смоле, от чего же кончики пальцев начинают прорастать листьями? Он дышит — вбирает в себя солнечный свет, ощущает, как скользят по корням могучим воды — те самые, что дарит благословенный дождь. Он чувствует, даже лучше, чем прежде — ах, кажется, он стал сильнее. Не пошевелить и пальцем — но так уютно. Словно бы он в утробе матери — если бы помнил ее, эту бедную, человеческую женщину. Сяо Синчэнь ощущает, как растекается по его телу сила — вовсе не та, что ему принадлежала, но не та, от которой он может отказаться. Даже если захочет — но он не хочет. Даже если и ощущает, как скользят по его лицу тонкие стебли, оплетая. Все хорошо — для фэйри, особенно бескрылого теперь, что имеет лишь ошметки отвратительной, липкой и кипящей жижи вместо них. Слияние с лесом… с природой — о, той, что оказалась к ним щедра! К той, что поняла его желание защитить ее, очистить и приняла — и дает теперь на то позволение. Возможности. Те, что ранее ему не были доступны. И что же с того, что теперь ему вовсе невозможно быть тем же, что и раньше? До того нет дела — как и, в прочем, до методов. Каким же он. был глупцом! Что добровольно принес себя в жертву — значит ли то, что можно и других? Что можно… что угодно, лишь бы прекратить это? Конечно — иначе бы то, что породило его [в первый ли раз, во второй ли, он вовсе не знает, не знает, что переменился] — не разрешило бы. О, сам мир!.. Сам мир благословляет его; и окрыляет, совсем уж неважно, что вместо отблесков прекрасной лазури теперь за спиной сама т ь м а. Имеет ли это значение? Когда она дает возможность осуществлять необходимое. Сяо Синчэнь не знает, от чего расступаются перед ним опасные растения, от чего замолкает испуганно, напряженно вой зверей рядом — ему и до того дела нет, лишь… Лишь до него — нарушителя. Он чувствует этот лес, что так желает страстно спасти, словно собственную кожу — и чувствует, как этот… этот человек. Паразит. Ступает за допустимые пределы — именно из-за таких лес и гниет. Приговор? Смерть, конечно же — и тело его, что слилось с деревом, выскальзывает из него. Тонкое. Высокое. Сильное — с той скоростью, что палка, подобранная случайно и благословленная с его новой силой, тут же оказывается у чужого горла. У Сяо Синчэня нет преград — а еще абсолютно нет разума в его пустом, отрешенном выражении лица. Нет чувств. Только приговор. Только смерть, что уже наступала у других нарушителей от его руки. А Сюэ Ян смотрит ошеломленно — глаза его раскрылись, пока капли простой, человеческой крови проливаются на землю черную, впитываются совсем жадно. Земля едва ли не урчит — а еще смыкаются над головой темные своды деревьев, закрывая свет. Сюэ Ян не трус; но он молод, поразительно юн, даже если не один десяток лет прожил на этой земле. Сюэ Ян не трус; и именно поэтому вопреки всем согласился пойти в этот проклятый лес. Проклятья, конечно, не было — лишь растения странные были в этом лесу. И люди не возвращались. Но это разве что-то означает? Лишь так, досужие байки, слухи для устрашения всяких малявок. Как Сюэ Ян, бунтарь 21 века мог в такую чушь верить? Оказалось, что зря; но почему-то глаза пустые, покрытые лишь одной тьмой, так выделяющиеся на бледном лице, его завораживают. Сюэ Ян не боится — но сердце его бьется суматошно, резко, сорвавшись вовсе в какие-то дали. Зрачки ширятся, отражая полностью кого-то… прекрасного. Тонкие черты — и готическая аура, та самая, которая заставляет трепетать что-то глубоко внутри даже у тех, кто не является фанатом такой жути. Не человек: вытянутые остроконечные уши, россыпь длинных теплых волос, чернильные кляксы крыльев, совершенно нелепая одежда… Кто-то н е и з в е д а н н ы й. И это нравится Сюэ Яну еще больше. Он подается вперед, напирая горлом на оружие, даже несмотря на то, что таким образом его рана ширится; пальцы его хватают лозы шипастые, тянут к себе, вновь окропляя кровью, и… Сюэ Ян зависим от адреналина. Сюэ Яна влечет опасность. Сюэ Ян впечатывается губами в губы этого кого-то, лихорадочный, шальной, ощущающий небывалое возбуждение. Умереть после поцелуя с такой потусторонней штуковиной — не так страшно. Особенно, если она сама вовлекается языком в поцелуй.