Ring for sex

Красный колокольчик с чёрной ручкой, обхватываемой дрожащими от предвкушения пальцами, заглушает прерывистое дыхание. Всего на пару секунд, не больше: короткого звона достаточно, чтобы выразить желание и начать действовать. И не то чтобы до этого нельзя было плавно опуститься на колени и огладить член Куроо через ткань трусов, просто в этой игре такие правила. Главное из них созвучно надписи на колокольчике — «Ring for sex». Тяжёлый взгляд сверху вниз, игривый — снизу вверх. Они смотрят друг другу в глаза неотрывно, находя отражение огней светодиодных лампочек, расклеенных по периметру потолка, куда более возбуждающими, чем прежде. Красный — цвет похоти. Розовый на щеках — любовь и обожание. Нетерпение ещё, ведь от тепла его ладони, ласкающей поступательно там, где больше всего приятно, тело будто пламенем начинает гореть. Но Куроо не планирует торопиться. Держится, как обычно. Оба тянут время, и эта игра стоит свеч. Секс без таких вот моментов — неинтересен. И близость с Кенмой ни в коем случае сейчас не обесценивается: важны каждый поцелуй, каждое касание. Речь о другом: последние семь лет можно не думать о стеснении. Куроо не помнит о нём с тех пор, как Кенма впервые перешёл грань, задействовав губы, по которым скользили подушечки пальцев. Обхватил их, обласкав языком, чем заставил от возбуждения задыхаться. Заставляет и сейчас. Только получается сдерживаться: научился за те же последние семь лет и первые два года с начала отношений. Крышу срывало всегда. После заключение брака — сносит особенно. До этого в их спальне не было этих красных огней. Дело в них, наверное. Иначе не объяснить, почему будто бы парализованным делается, когда Кенма трётся о ладонь, лежащую у него на щеке, а после обхватывает руку за запястье и запускает два пальца себе в рот. Внизу и тесно, и жарко, и так хочется всё по-своему сделать. Хотя бы начать надрачивать самому себе, потому что это невозможно, нельзя так мучить, но Куроо сам позвонил в колокольчик, а Кенма играет в такое на своих условиях. Любит наслаждаться реакцией и телом любимого мужа. Но и самому хочется не меньше. Потому свободной рукой стягивает с Куроо бельё: не до конца, но этого достаточно, чтобы тут же сменить пальцы кое-чем поинтереснее. И снова встречает этот взгляд. Всего на секунду, когда убеждается, что Куроо наконец-то получает своё. Всё как обычно: блядский красный лишает покоя и заставляет желать большего. Например, пальцев в спутанных волосах, грубо сжимающих на затылке… Вернее, нет, это — всё, что кажется таким необходимым. Кенма хочет, чтобы Куроо был властным. Конечно, в рамках разумного. И даже приятнее, когда он толкается в его рот так, как сам того желает, ни в коем случае не забывая про комфорт обоих. И ключевое здесь — «как сам того желает». Одно из правил звонящего в колокольчик. А Куроо себя переоценил: больше не может держаться. Не может не ласкать Кенму, когда он ласкает его. Отстраняется. Выглядит так, будто дразнит, но за все девять лет Кенма выучил Куроо наизусть. Даже больше, если говорить о совместно проведённом времени вне отношений. И когда он делает так — можно кончить от одной только мысли, как они будут делать это. После брака такое положение тел стало любимым. Куроо, к слову, выучил Кенму точно так же. По умолчанию знает, как сделать ему приятно и где он любит больше всего. Ухмыляется, когда теперь любимый опускается на колени над его лицом, умещаясь у него на груди, а затем незамедлительно берёт его член в рот — хороший способ заглушать стоны. Куроо обхватывает мужа за поясницу, крепко прижимая к себе. Скользит широко языком по промежности к ложбинке, оставляя на ягодицах то поцелуи, то укусы. Кенма клянётся, что в какой-то из таких разов у него сердце от удовольствия откажет. Риск повышается запредельно, когда Куроо плотнее прижимается губами к особенно чувствительному месту и надавливает на него языком, лаская самым кончиком. Кенма аж снимается с его члена. Задействует руки, чтобы не лишать приятного и Куроо, пока вспоминает, как дышать. Кое-как получается. В неловкости посещают мысли сделать что-нибудь равносильное. Например, заглотить глубоко-глубоко и держаться до тех пор, пока не подавится, но и этот пример оказывается фантазией. Такого мастерства у Кенмы нет, а Куроо любит всё, что любимый делает ртом: говорит, смеётся или сосёт — то самое равносильное. Мурашки по спине всегда пробегают одинаково. Стоны походят на скулёж, когда к языку добавляются пальцы. Но не внутрь — пока снаружи. Скользкие — в черничной смазке. Контраст ощущений сводит с ума. Кенма приподнимается, продолжая работать рукой, и запрокидывает голову наверх от наслаждения, когда Куроо оказывается внутри. Языком и пальцами: растянут достаточно. Муж держит крепко. К собственному члену не подобраться, хотя невыносимо хочется поскорее кончить. Хватит, кажется, одной мысли, что Куроо — его мужчина. И дело не в красном, гипнотизирующем похотью и блядством. Они друг друга официально грёбаным штампом в паспорте, раскалёнными цепями на сердце и долгими поцелуями по вечерам, когда любимый возвращается домой из Ассоциации, а до стрима ещё уйма времени. Кенма не выдерживает. Хочет Куроо в себе убедительно, основательно, чтобы близко всеми частями тела, а потому слезает с него, не встречая препятствия, и падает на локти, стараясь устоять на коленях. Раздвигает ноги, прогибаясь. Сцепляет руки в замок, чтобы совладать с дрожью, когда Куроо прижимается грудью к его спине, пристраиваясь сзади, и тает от шёпота на ухо: — Повернись ко мне. Я хочу тебя видеть. Кенма слушается незамедлительно. К подобному давно приучен, но смущается сейчас так, будто с Куроо впервые. Но в этот взгляд влюблён так же. Ещё сильнее, чем вчера, но не так, как будет любить его завтра. Куроо будет любить. Безмерно. И ощущать его в себе — сродни прохождению босса в «Dark Souls» с первого раза. Также неповторимо. И если бы Куроо сейчас слышал эти мысли, то наверняка бы спросил: «Кто из нас лучше?» А Кенма бы ответил: «Лучше тебя никого нет», и определённо сказал бы правду. Правдой было бы и то, как если бы Куроо сказал: «Детка, мы как гемоглобин и угарный газ — также связаны друг с другом до головокружения». И Кенма бы закатил глаза, фыркнув, что кое-кто слишком много умничает, но в душе — загордился бы до бабочек в животе. Таких, как сейчас, когда любимый его целует. Ритмичные толчки сбивают дыхание. Теперь Кенма прижимает Куроо к себе со всей силы, приподнимая таз: так приятнее. Член трётся о его напряжённый живот, и рук не надо, чтобы кончить так ярко, что всех светодиодных ламп мира не хватит для сравнения. Куроо испытывает что-то схожее, когда Кенма его сжимает, дыханием обжигает губы и выстанывает тихонько имя. Только это — ярче солнца. И горячее. Куроо и рад тлеть, зная, что любимому хорошо. А самому — не описать, как классно, только поэтому. Ещё потому, что кончили одновременно. Снова быстро, но ничего: можно ещё раз позвонить в колокольчик.