Растущий в трясине

— Пожалуйста, заходи. Элегантная женщина, одетая в строгий офисный костюм фиалкового цвета, представлявший собой длинный жакет и укороченную юбку-карандаш, едва достающую середины ее стройных атласных бёдер, отодвинула бамбуковые сёдзи, впуская мужчину из залитой солнцем веранды-энгава, с которой открывался вид на живописный инадзумский сад, в просторное помещение, выстланное татами, от которых исходил слабый тростниковый запах. — Ах! Совсем забыла, — воскликнула она, когда мужчина уже занёс ногу, чтобы переступить порог веранды, — сними обувь и оставь на каменных ступеньках. Поставь и мои туфли тоже, — она быстро скинула свои классические черные шпильки, которые даже на подошвах были обтянуты тонкой кожей. Мужчина слегка усмехнулся и спустился на один из больших отточенных плоских камней, служивших лестницей в возвышающийся над уровнем почвы дом, аккуратно ставя ее туфли на ступеньку и развязывая свои франтовские белые оксфорды. Зайдя в гостиную, он ощущает стопами, не привыкшими ходить босиком, эластичную, приятную ребристость инадзумского традиционного пола. Светлое помещение разделено тонкими перегородками фусума с изображениями извитых раскидистых сосен и белоснежных журавлей. На самом видном месте расположена стенная ниша-токонома с пурпурным свитком, на котором золотом вышита эмблема Вечности Инадзумы, а ниже — её краткий и ясный, как вспышка молнии, девиз: «Инадзума сияет вечно». Под свитком пространство на деревянном возвышении украшено изысканной икебаной с абрикосовой ветвью в белой керамической вазе с узким горлом. Приятный, томительный аромат цветов и древесины лезет в нос, будоража рецепторы. Мужчина следует взглядом за изящными покатыми бедрами женщины, следит как роскошная, невероятно длинная, искрящаяся ослепительным блеском фиолетовая коса её змеится по спине, спускаясь вдоль стройных ног и доставая до узких щиколоток, — таких прекрасных волос ему ещё никогда не доводилось ни видеть, ни трогать, даже густые и волнистые белокурые локоны Синьоры, ежедневно подвергаемые самому трепетному и дорогостоящему уходу, не идут ни в какое сравнение с этой умопомрачительной божественной шевелюрой. Она ступает босыми ногами с грациозностью кошки по плетёным, испаряющим влагу татами, её осанка пронизана благородством, сочетающим в себе императорское величие и непоколебимость самурая. Она наверняка без малейшего сомнения сможет вонзить клинок, если предложится ситуация, как в его живот, так и в свой собственный, и ни один мускул на её цветущем лице при этом не дрогнет, а невидимые, но хорошо ощутимые электрические разряды, что опасно потрескивая, исходят от ее прекрасных волос, сильнее, чем в горне Микаге или ущелье Мусодзин. — Тебе здесь нравится? — она поворачивает к нему лицо, аметистовые глаза смотрят по-детски заинтересовано из-под длинных ресниц, но при этом не теряют своего постоянного смертоносного отлива — должно быть, такое впечатление складывается из-за их уникального цвета... Мужчина усмехается, вновь оглядывая быстрыми глазами комнату. — Изысканность в каждой линии, так ведь? В Инадзуме привыкли обращаться с пространством совершенно не так, как в других регионах, — задумавшись, подносит руку к губам. — Мне абсолютна чужда концепция хрупкости, однако ваша философия все же видится мне безумно трогательной. И этот интерьер... идеально отражает тебя. — Он скалится, смотря на неё, обнажая ровный ряд неестественно заострённых белых зубов. — Хм... Она плавно приближается к низкому столику из клёна, рядом с которым нет ни малейшего намека на стулья или хотя бы их подобия, зато на его гладкой поверхности стоят черный фарфоровый кувшинчик и две цилиндрические, слегка расширенные вверху рюмки такого же цвета. Пахнет рисовым алкоголем. — Сакэ? Предложи мне его. Никогда не пробовал, что за отрава, — немного наклоняется, чтобы уловить сладковато-спиртной запах. Она слегка опускает свои длинные ресницы, игнорируя фамильярность. — Я посажу тебя за стол спиной к нише. — Ах... Лишишь меня возможности любоваться такой красотой! — смеётся он. — В чем же я провинился? — Глупый. Совсем не знаешь негласных правил хорошего тона. — Что? — Почетного гостя по традиции принято сажать спиной к токонома — это проявление скромности хозяина, который не хвастает самым красивым углом в доме, — голос у нее спокойный и ровный, красивый и высокий, но кажется, что появление в нем даже тени эмоции — событие столь редкое, что лунные затмения случаются чаще. Несколько секунд он недоумевающе смотрит сквозь ее лицо куда-то в стену, а затем, не в силах сдержаться, заходится громким, совсем неприличным смехом, запрокидывая назад голову. — Не хвастает... Ха-ха-ха! Кто бы мог подумать... Когда во всех странах мира всегда выставляли и будут выставлять самое ценное и дорогое напоказ, чтобы так и лезло в глаза... ха-ха... инадзумцы отворачивают дорогих гостей от своих реликвий, чтобы похвастать не ими, а своей скромностью... Ха-ха-ха! Клянусь, я не перестану убеждаться, что эта страна не от мира сего! Ха-ха-ха-ха! Она с весьма равнодушным видом слушает выпаливаемую им тираду, лишь уголки ее губ слегка приподнимаются в каком-то неопределенном, отчасти даже сочувственном жесте. — Ты... забавный, — отвечает она, грациозно опускаясь на колени перед столом. — Потому что я иностранец, — он следует ее примеру и неуклюже садится в такую же позу напротив, — «гайдзин», так вы, кажется, говорите? Мне известно, как сильно вы нас презираете... Ведь мы лишены того печального изящества, что вы так цените в каждой сломанной ветке, правда? — алые глаза начинают по-особенному сверкать. — Иностранцы не могут понять наше мировоззрение, — наливает аккуратными пальцами сакэ в фарфоровый гуиноми, предварительно вложив его в большие ладони гостя. — Вы думаете, что мы слишком сильно усложняем свою жизнь, но на деле мы смотрим на неё куда проще — так просто, что вы даже не можете этого осознать и начинаете искать подводные камни, там где чистое и прозрачное дно. Сломанная ветка... олицетворение хрупкости и быстротечности земного мира. Все удовольствия преходящи, и только Вечность остаётся неизменной в бесконечном цикле перерождений. — Вот как?.. — он смотрит на расходящуюся кругами жидкость, налитую до краёв. — Почему ты себе не наливаешь? А... Кажется я опять не знаю правил... Он подаёт ей пустую рюмку, аккуратно наливает сакэ, держа кувшин, как и она, двумя руками. — Ты быстро учишься. — А иначе и быть не может, — он усмехается. — Кампай! — она улыбается тепло. — Кампай! — он осклабливается тоже. Они чокаются и пьют. Сакэ по вкусу кисловатый, напоминает нагретое разведенное вино, — мужчина хочет поморщиться, но держит лицо, как и подобает гостю. Он имел неосторожность по привычке выпить рюмку залпом, и теперь хозяйка обязана налить ему снова до краёв. Таковы правила. Теперь он пьет уже осторожнее, делая маленькие, учтивые глотки кислой дряни. — Как тебе нравится вкус напитка моей страны? Он смотрит в ее лицо как-то по особенному, красные тлеющие в глазах угли становятся ярче, готовясь вызвать пламя. Между их телами проходит нить электрического напряжения. Она почти видна глазу, опасная, как лезвие танто, и завораживающая, как танец на мечах. Чем дольше длится зрительный контакт, тем сильнее электрический импульс, — осталось только повернуть ключ, чтобы цепь замкнулась. — Бесподобный! — медленно говорит он, вкладывая особую интонацию и вовсе не о сакэ.

***

— Ах!... Ах... Ах!.. Красная спальня сейчас готова превратиться в жаровню. Шелковые чёрные простыни безжалостно смяты, освещенные четырехугольными светильниками, стоящими по углам футона. — М-м... А!.. Ах! Стоит удушающий запах какого-то благовония, чей бледный перетекающий дым обволакивает всё, что есть в узкой комнате, отчего создаётся ощущение трипа. Карминно-красный свет, бьющий из бумажной, похожей на тыкву люстры, усиливает желание, резонируя с цветом вскипающей в жилах крови. — Ах!.. Ах!.. Мха! Липкий пот стекает по волосам. Бесстыдные шлепающие звуки слышны, кажется, во всём доме, но это не имеет никакого значения, сейчас точно не время думать о такой мелочи. Она седлает его, скользит своим влажным, узким лоном по его члену, быстро, с остервенением подкидывая и опуская бёдра, впиваясь пальцами ему в плечи, — ощущения почти болезненные. Ее роскошная грудь высоко прыгает перед ним, словно так и манит прикоснуться к себе, что он тотчас же делает: впивается жилистой кистью в мягкую плоть, выкручивая острыми пальцами набухшие красные соски. Грубо. Нахально. Другой рукой он мнёт ей упругие ягодицы, спускается на мраморные бёдра, оглаживает, оставляя глубокие красные полосы от пальцев. Он хочет ощупать ее полностью, насладиться каждым участком ее тела, исследовать его подобно тому, как геологи бы исследовали незнакомую им местность. Он медленно ведёт пальцем по позвоночнику, спускается по выемке между ягодиц. Дойдя до узкого ребристого кольца ануса, ласкает по кругу испуганно сжавшиеся складки, и резко входит внутрь на всю длину. —А-а-а-ах! — она стонет дольше и пронзительней, чем раньше, и он упивается, слушая этот томительный возглас, удовлетворенный своим господством над ней. Стенки внутри пульсируют. Прокручивая между ними палец, он чувствует тесную близость члена в соседнем отверстии. Он подцепляет, словно крючком, ее горячий напряжённый сфинктер и с силой дёргает его вверх, заставляя ее прогнуться сильнее, пока она исступлённо разъезжает по его жесткому, налитому кровью члену. Её длинные волосы струятся тёмным водопадом по спине, их мягкие пряди щекочут ему живот и бёдра. Он сжимает их на затылке, и, придвигая ее лицо ближе к себе, пожирает ее нежные губы своими, горячими и жадными. — Аргх! — он рычит сквозь поцелуй, почувствовав внезапную жгучую боль, — она стала как-то по-иному двигаться. Её упругая вагина вдруг резко сузилась, умелые мышцы плотно сдавили член, и она принялась насаживаться на него гораздо медленней и ощутимее, словно желая отомстить за все те вольности, которые он учинил с ней. Горячее, тесное лоно коварно держит изнывающий орган будто силками, передавливая высокие вздутые вены на нем, и особенно сильно сжимает нежную головку, когда она доходит до нее и двигается на ней короткими резкими рывками. Это уже слишком... Он не позволит ей распоряжаться собой, как бы сильно она того не желала: контролировать оргазм — его прерогатива, — он и так считает, что уже достаточно попустил, когда она села на него сверху! Он хватает её за узкие запястья и рывком опрокидывает на спину, перевернув в воздухе. Он двигается жёстко, беспощадно, грубо имея её в унизительной позе, вдалбливаясь в нее на всю длину, не давая ей ни секунды отдыха. Заломленные над головой запястья впечатаны в футон. Покрасневшие бёдра плотно прижаты ей к груди. Он знает, она не посмеет сопротивляться ему — пускай она и смотрит на него злобно своими аметистовыми глазами и сердито морщит свои красивые брови, — черта, за которой срываются и меркнут все принципы уже пройдена. Есть только Похоть, безумное желание, сопротивляться которому нет смысла. И чем унизительней и больнее будет их секс, тем сильнее будет расти возбуждение, тем отчаяннее будет их потребность истязать друг друга. Им остаётся лишь умолять вселенную, чтоб пытка никогда не останавливалась, чтобы она вечность несла их к мучительному всеобъемлющему оргазму. Сознание — это тонкая, колеблющаяся во тьме красная нить, которая вот-вот порвётся...

***

Тяжёлое прерывистое дыхание нарушает звенящую тишину комнаты. После стремительной погони за пытками разлились нега и усталость. Его горячая голова покоится у неё на бедрах, пока она зарывается в его волнистые светло-голубые волосы. Тонкие пальцы ласкают его лицо, гладят впалые щёки, невесомо касаются остро заточенных скул и подбородка, проводят по твёрдому лбу и вискам, убирая с них спутанные мокрые пряди. Его лицо выглядит измождённым, но это и придаёт ему совершенно особого шарма. Он красивый, когда измучен. Его взгляд туманится и лоснится из-под полуприкрытых век. Он ловит её пальцы ладонью и кротко целует каждый. Улыбается устало. Она смущённо улыбается в ответ. Она прелестна: растрёпанные волосы непослушно стекают на плечи, прилипая к телу, на лице выступил розоватый румянец, граничащий с лихорадочным, а в глазах плещется неожиданная для неё самой нежность. — Тебе понравилось? — томным шёпотом спрашивает он, в его голосе звучат ноты надежды. Она улыбается шире и коротко кивает, опустив ресницы. Слышится вздох облегчения. — Райдэн! — М? — она поднимает глаза на него. — Я бы хотел, чтобы ты показала мне ещё кое-что... — А? — устремляет на него вопросительный взгляд. — Покажи мне своё додзё. Она в изумлении распахивает глаза и застывает так на несколько мгновений, затем её зрачки расширяются, на лице появляется благодарность. — Я не думала, что тебе будет интересно... — Мне очень интересно! — он сжимает крепче её изящную руку. Кажется, рыбка клюнула...

***

Высокие решётчатые сёдзи с характерным деревянным скрежетом торжественно разъезжаются. Sancta sanctorum этого дома, «место, где ищут путь», предназначенное для тренировок и медитации, предстало пред ним, светлое, похожее на храм. Вернее это и был храм. Здесь поклоняются Молнии и Мечу, адепты, оставив мирскую суету за порогом, приходят сюда, чтобы дисциплинировать свои тело и дух в надежде достичь просветления, приблизиться к блаженной вечности, к этой величайшей Пустоте, свободной от привязанностей, желаний и скорби. Именно это место он так мучительно искал всё это долгое время... Стены из бумаги поделены коричневыми тонкими перегородками, по их периметру четырехгранные узкие колонны из клёна поддерживают плоский клетчатый свод. Идеально ровный пол выстлан прямоугольными матами-татами в строгой последовательности, с чередованием продольных и поперечных полос плетеных материй. На самом широком татами, расположенном посредине просторного зала, нарисована огромная эмблема мицу-томоэ — древнейшее графическое изображение вечности. Напротив входа, в северной части зала, на небольшом помосте величественно возвышаются алые тории. Нет сомнений, что это камидза — священное место додзё. Именно здесь на резной эбеновой подставке, должен располагаться легендарный Муссо Иссин, божественный клинок, способный разрезать само время. Однако, его там нет... Подставка пуста. А перед камидзой, лицом к ториям, сидит какой-то парень в коленопреклоненной позе, одетый в чёрные доги, с коротко состриженными в кружок иссиня-тёмными волосами, чьи несколько более длинных прядей идут от затылка до конца шеи. А на его опущенных на колени руках лежит обнажённый Муссо Иссин. Когда они вошли, парень не обернулся, продолжая сидеть, словно истукан, внимательно взирая на меч, отливающий пурпурным сиянием. — Куникудзуси! Тебе запрещено входить сюда! — в голосе Райдэн звучит властность, но ей не удается до конца скрыть за ней тревогу. Она делает босыми ногами несколько стремительных шагов в его сторону. — Ты оскверняешь своим присутствием это место! И кто позволил тебе прикасаться к священному мечу?! Немедленно отвечай мне: зачем ты сюда пришёл? Она останавливается в нескольких метрах позади сидящего, ожидая от него ответа. Но юноша в чёрном лишь медленно склоняет голову и его плечи несколько раз мелко вздрагивают. «Он смеётся что ли?» — проносится в голове у мужчины. И действительно, с того места, где он сидит, слышатся отрывистые сдавленные стоны, больше всего напоминающие краткие смешки, которые перерастают следом в заливистое громкое хохотание. — Что ещё за идиотские вопросы ты задаёшь? — звучит переполненный язвительностью, резкий голос.— Кто позволил мне прикасаться к мечу? Хах! Я сам себе позволил, неужели не ясно?! Кто мне посмеет запретить? Ты что ли? — он снова прыскает от смеха. — Какая же ты идиотка! Парень, наконец-то, медленно поднимается и разворачивается к ним лицом. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, что он её сын. Это было то же лицо, только более молодое, не лишённое ещё детской нежности, но при этом обладающее более острыми, мужскими чертами, и такое же прекрасное, как и у матери. Волосы у него более тёмные, а глаза синие, а не фиолетовые, но такие же выразительные, с тем же опасным блеском в светящихся радужках. На вид ему не больше шестнадцати. Он ниже её ростом и очень стройный, можно сказать даже чрезвычайно: свободно облегающая одежда, несмотря на маленький размер всё равно слегка ему великовата. В правой руке он держит обнажённый меч. А ещё его улыбка, дерзкая, насмешливая, придаёт безжалостности анемично бледной физиономии, но это, как ни странно, вовсе её не уродует, наоборот, эта жестокая ухмылка почему-то ему к лицу. — Тебе лучше уйти отсюда по-хорошему, иначе... Ты ведь знаешь, какое наказание тебя ждёт. Не заставляй меня проявлять жестокость! — Иначе какое наказание меня ждёт?! — шипя, передразнивает её юнец, а красивые глаза мечут опасные молнии. — Посадишь меня на цепь, лишишь еды, станешь пытать? Ха-ха-ха-ха! Давай, удиви меня! Что на этот раз ты надумаешь своей гниющей башкой? — он смотрит, не отрываясь, ей в глаза и говорит с наигранной расстановкой, вызывающе подчёркивая каждое слово. — Да кто ты вообще такая, чтобы что-то мне запрещать?! Безмозглая, тупая тварь, потерявшая последнюю связь с реальным миром! Это вовсе не я — ты оскверняешь это место своим присутствием, грязная шлюха! Он представляет собой зрелище и странное, и страшное: совсем ещё юный, но говорящий такие омерзительные вещи, источающий далеко нешуточную угрозу. Он похож на какого-то опасного безумца, внезапно выхватившего нож посреди мирной светской беседы. Райдэн невольно берёт оторопь после этой жестокой, пронизанной ненавистью тирады: на лице появляются досада и смятение, хоть она и старается изо всех сил держаться отстранённо. Ей точно потребуется ещё несколько секунд, чтобы собраться с силами и ответить маленькому ублюдку. — Как смеешь ты разговаривать так с матерью, щенок?! — внезапно вмешивается мужчина, подходя к мальчишке ещё ближе, чем Райдэн. Ему вовсе не хочется становиться свидетелем семейной драмы, а уж тем более принимать в ней участие, однако, притворяясь галантным господином, он просто вынужден поставить на место этого высокомерного сопляка и вступиться за женщину, ведь сам он только что переспал с ней, и выхода у него фактически не остаётся. — У тебя что, совсем стыда нет, мерзавец? Ты видимо много знаешь о той жизни раз не нашел ничего лучше, как осыпать мать недостойными оскорблениями! Немедленно извинись перед ней, пока мне не пришлось заставлять тебя силой! Юноша медленно переводит горящий взгляд на стоящего рядом с Райдэн незнакомца и несколько мгновений презрительно его осматривает. Перед ним стоит высокий статный мужчина с острым выразительным лицом и светло-голубыми волнистыми волосами, доходящими ему до плеч. Одет он в серые брюки и белую рубашку, небрежно расстёгнутую на несколько пуговиц, под высоко стоящим воротником лежит развязанный галстук-бабочка, насыщенно-розовый, как цветок фуксии, на ногах, как и положено, нет обуви, но надеты носки такого же, что и галстук, до непристойности кричащего оттенка. Ещё одной бросающейся в глаза деталью его образа служит огромная кристаллическая серьга в правом ухе, очень вытянутой цилиндрической формы и голубая, как океан, достающая до самой ключицы. Наверняка, она сильно бьёт по ней, когда он двигается. — Это ещё что за чучело? — юнец указывает на него мечом, брезгливо морщась, но не переставая при этом улыбаться. — Это с ним ты сейчас трахалась так, что даже здесь стены тряслись? Уже приводишь сюда своих ёбарей, чтобы демонстрировать своё сокровище... Ха-хах! Уверен, твоя покойная сестра будет в восторге от такого гостеприимства! — А..! — с Райдэн происходит что-то странное, — она вся вдруг на мгновение затряслась, а её лицо болезненно перекосилось. Она сжимает кулаки так, что длинные ногти впиваются в кожу ладоней. — Не смей... Не смей упоминать имя Макото! — говорит она со всей смертоностностью, о которой думал мужчина в первые минуты пребывания в её доме. Удивительно, но ей даже сейчас удаётся подавлять эмоции и говорить твёрдо, но всё же не без надрыва. — Ты забываешься! Верни мне меч и уходи! Я с тобой позже разберусь! Ты меня слышишь, Куникудзуси?! Электрические разряды наполняют комнату, и нет уже ни одного угла куда бы они не добрались. — Слышу, — говорит парень. — Вот только уходить отсюда не намерен! В руке у него меч и потому подходить ближе опасно для жизни. Оба взрослых это понимают. Его совсем не напугал грозный тон матери, и он продолжает стоять в той же самоуверенной позе, что и прежде. — Видела бы ты сейчас своё лицо... — презрительно выплёвывает пацан, скорчив жалостливую мину. «И всё же лицо у него очень смазливое, даже сейчас,» — зачем-то отмечает про себя гость. — Какая же ты жалкая, смотреть противно... Того и гляди пена изо рта потечёт! — Ты что не слышал, что тебе сказали?! — мужчина не выдерживает и устремляется к чёртову мерзавцу. — Убирайся отсюда, пока я сам тебя не выш... Лязг. Мальчишка моментально встаёт в стойку. Конец меча в двух сантиметрах от живота любовника матери, в том самом месте, где заканчивается грудина. Одно неловкое движение и этот безумец насадит его на Муссо Иссин... «Проклятье!» — Куникудзуси! — Райдэн вскрикивает не своим голосом, теперь в нём слышится страх и даже мольба. — Прекрати! Отдай мне меч! Довольно, слышишь?! Ты совсем уже лишился рассудка! — Лучше заткни своего чёртова кобеля, — язвит сопляк, не отрывая от незнакомца пронизывающего взгляда, на что тот отвечает ему тем же, — он слишком тут растявкался! «Вот же ублюдок!» Кровь закипает в жилах мужчины от возмущения. Его жизнь висит на волоске, однако с ним такое происходит не в первый раз. Сердце начинает усиленно колотиться, а живот скручивает. Ощущения знакомые, но каждый раз испытываются по-новому. Он чувствует растущее напряжение в мышцах, готовясь в любую секунду схватить меч за лезвие и воспрепятствовать его проникновению в тело. Несколько секунд длится мучительное бездействие, обстановка накаляется до предела. И вдруг юнец начинает смеяться, да так звонко, будто ему только что рассказали невероятно смешную шутку. Меч, находясь всё ещё рядом с грудью, подрагивает в слегка трясущейся руке. — А-ха-ха-ха! Какие же вы... ах... уродливые! — свободной рукой он хватается за голову и запрокидывает её назад так, что становится видна острая линия его челюсти. — Ха-ха-ха!.. А у этого быка даже вены на лице вздулись! Ха-ха-ха-ха! Чёрт, как же хочется сейчас ему врезать, чтобы он отлетел на несколько метров... — И этому сброду, значит, позволено входить сюда, а мне нет?! — внезапно его тон становится мрачным. — Разве это не иронично?.. Сколько шума возникло из ничего! Эта чёртова безделушка тебе дороже всего на свете? — он направляет оружие в сторону матери, показывая его ей. — Что вы тогда так обделались, стоило мне лишь взять её в руки?! Он злобно отшвыривает Муссо Иссин в сторону, и он со стальным звуком несколько раз жалобно ударяется об пол. Звонкая пощёчина пронзает напряжённую тишину, отдаваясь размашистым эхом под сводами додзё. Райдэн стоит с замахнувшейся рукой, её волосы распущены, короткий, едва покрывающий ноги пурпурный халат по типу кимоно почти распахнулся, обнажая пышную грудь. Пацан наклонил голову от сильного удара и даже слегка согнулся перед матерью и незнакомцем, короткие волосы закрывают ему глаза. Он стоит так несколько секунд, справляясь с прошибающей болью. А затем снова острые углы его губ расплываются в ехидной улыбке. Он тихо смеётся. — И это всё, на что ты способна?! — смотрит на Райдэн ненавидящими глазами. — Ха-хах... Какая же ты все-таки тварь! — его лицо искажается от гневной гримасы, он говорит будто сам с собой. — Здесь стало слишком душно... На удивление, Райдэн больше не бьёт его. Этому сопляку точно мало одной пощёчины, однако она встала неподвижно, пристально глядя на сына, и невозможно понять, о чем она сейчас думает. Мужчина тоже не решается всыпать гадёнышу, ведь тот теперь безоружен и нападать с кулаками пока что точно не собирается, поэтому остаётся только ждать, что произойдёт дальше. — Счастливо оставаться, любовнички! — мальчишка презрительно машет им рукой, скорчив самую ядовитую рожу, на которую способен. Он быстро покидает додзё, грубо задевая плечом мужчину, и, крикнув напоследок: «Не забудьте как следует здесь поебаться!», — с грохотом захлопывает сёдзи. Едва он ушел, в воздухе повисла продолжительная неловкость. Райдэн опускается на колени перед своим столь грубо отброшенным сокровищем. Аккуратно, с трепетом поднимает меч с пола, склоняется к нему головой. — Прости!.. Прости меня, Макото! — в её тихом голосе слышны слёзы. — Райдэн! — мужчина опускается на одно колено рядом с ней, поддерживая её за плечо. — Дотторе... мне очень жаль, что так вышло... Куникудзуси, он... не совсем в себе... И все же... нет оправдания тому, что он тут наговорил. Я обязательно с ним разберусь! — Не вини себя! Ты правда ни в чём не виновата... Действительно ли он понимает, о чем сейчас говорит? Неважно. Главное — поддержать её.

***

— Мой бог! Так это Вы тот самый предвестник, что смог завладеть сердцем Эи? — игриво говорит красивая женщина с лисьим разрезом глаз и нежно-розовыми волосами, протягивая ему изящную руку с тонкими браслетами. — Мне было крайне любопытно узнать, как выглядит этот неординарный человек. Не разочаруйте меня, господин Дотторе! — Почту за честь, леди..? — М-м? Разве вы ничего не слышали о прекрасной Гудзи Великого храма Наруками? — она смотрит исподлобья искрящимися, хитрыми глазами, а кандзаси в её причудливо уложенных в подобие высокого хвоста волосах звонко перезванивают. Даже её голос похож на перелив висящих на сакуре фуринов. — А грозное имя основателя и главного редактора известного во всем Тейвате издательского дома, мудрой госпожи Яэ Мико, вам также ни о чём не говорит? Столкнувшись с непонимаем в глазах Дотторе, она заливисто смеётся, кокетливо прикрывая нежными пальчиками себе рот. — Ваше замешательство легко объяснить... Хоть я и могу, благодаря складу своего ума, представить себе всё, что угодно, однако для обычных обывателей вообразить доктора, который интересуется лёгкими романами и ритуальными церемониями, довольно непросто, вы не находите? Бьюсь об заклад, Вы считаете оба этих рода деятельности бесполезной тратой вашего священного времени. Что ж, я могу понять, чем вы руководствуетесь, — она грациозно проходит вглубь гостинной, оставляя за собой изысканный, нежный шлейф от цветочного парфюма, полупрозрачные розовые полы её открытого платья пленительно обвиваются вокруг стройных ног. — И всё же это вовсе не означает, что я не злюсь на вас за незнание моего благородного имени, ведь, помимо всего прочего, я лучшая подруга Эи и знаю почти все её секреты! Она плюхается на низких диван с пурпурной обивкой и невероятно элегантно закидывает ступни на низкий квадратный столик со стоящими на нём стеблями ирисов в тонкой фарфоровой фазе. — Для меня огромная удача познакомиться с вами, госпожа Мико, — вежливо отвечает мужчина, садясь на такой же диван с противоположной стороны столика. Мико игриво усмехается. — Как и следовало ожидать, Вы очень галантны, мой милый. — Она достает из крохотной сумочки мини вейп-ручку цвета пудры и с наслаждением затягивается, лёгкий белый дым с ароматом клубники обволакивает ее изящный розовый силуэт. — И что самое любопытное... Вы ни капли не смущаетесь, когда на меня смотрите! Вызов брошен крайне открыто, но Дотторе даже нисколько не краснеет, не опускает взгляд на мгновение, оставляя выражение лица спокойным, почти каменным. — Я буду пристально наблюдать за вами, господин Дотторе, — продолжает жрица, откидывая назад свою прекрасную головку и проницательно смотря на него из-под полуприкрытых пушистых ресниц. — В столице уже поползли слухи о новом Предвестнике и той пикантной связи, которая соединяет его с сёгуном. И знаете, я абсолютно уверена, что история вашего романа с Эи станет лучшим бестселлером за этот год! — Ты только и думаешь, как бы извлечь побольше выгоды из всего, Мико! — внезапно в дверях раздается звонкий голос, и, хоть стоящая на пороге Райдэн строго крестила руки на груди и недовольно вскинула подбородок, в его интонации отчётливо прозвучала ирония с толикой некоего веселья. Рядом с ней стоит Сара, её телохранитель, — высокая темноволосая девушка, подстриженная под каре, со строгими и решительными глазами, одетая в мужской костюм цвета вороньего крыла. — Ах, Эи! Я всего лишь хочу немного заработать себе на жизнь, — нисколько не смутившись, продолжает Мико, — между прочим, заодно укрепив наши товары на международном рынке. Разве моё желание так преступно, м? Эи снисходительно вздыхает. — Ты неисправима, Мико! Рассказывай, зачем пришла? — спрашивает она, проходя в гостиную. — Что-то срочное случилось в Храме? — А-ха-хах!.. А-ах, а ведь ты неисправима не меньше моего, дорогая! — искренне смеётся жрица, словно Эи является неисчерпаемым источником её веселья. — И почему тебе всегда лезут в голову сплошные нелепости, стоит мне только появиться у тебя на пороге?.. Неужели ты полагаешь, что я не могу всего-навсего навестить свою дорогую подругу? Ты ведь совсем не знаешь, как живут обычные люди! — говорит она с оттенком высокомерия и тут же бросает двусмысленный взгляд в сторону предвестника, — Но это ли не делает ее такой милой, правда, господин Дотторе? Дотторе действительно не знает, что ответить, но растерянность на его лице прочесть невозможно. — К тому же я так давно не пила того прекрасного вина, которое бывает только в твоём доме, — продолжает Мико, с предвкушением закатывая глаза и откидываясь на спинку дивана. — Не нужно так на меня смотреть! Ну скажи, разве я не заслужила глоточек, работая без выходных и отпусков, помогая твоей стране достичь процветания? — Ах.., — Эи устало прикрывает глаза: спорить с Мико — занятие неблагодарное и бесполезное, лучше не тратить попусту своё драгоценное время. — Я пойду переоденусь. Сара, вели принести леди Яэ её любимый жаренный тофу, пусть подадут лучшее миллезимное вино из погреба, мне и Дотторе вели подать блюда, какие мы планировали. И ещё, спроси, доставили уже молоко данго от того торговца из района Тэнрё? — Да, госпожа, я сейчас же всё сделаю! — Сара почтительно склоняет голову. — Присоединяйся и ты к нам. Прикажи им приготовить что-нибудь по твоему вкусу. Девушка вдруг не на шутку мешается от такого внезапного, невероятно щедрого предложения своего босса: вся суровость ее бледного лица вмиг улетучивается, а на её месте появляется робкая, почти детская растерянность. — Ах... Г-госпожа, право не стоит! — говорит Сара, смущённо опуская глаза. — Я всего лишь служу Вам... Мне не пристало есть за одним столом с вами. — Сара, отказ не принимается! — твёрдо возражает Райдэн и подходит к своей подчинённой на расстояние длиной всего лишь в шаг. — Ты уже многие годы верой и правдой мне служишь. Я это ценю. Не вижу ничего зазорного в том, чтобы ты присоединилась к нашей трапезе. — Госпожа... — почти шепотом произносит растроганная девушка. Щёки её краснеют, а намокшие глаза искрятся благодарностью, она кладет руку на сердце в жесте, выражающем безоговорочную покорность. Не дожидаясь, пока та придёт в себя, Эи спешно удаляется. Сара хочет последовать её примеру, однако Мико, с большим интересом наблюдавшая эту сцену, не упускает случая поупражняться в остроумии: — Почему ты так курьёзно реагируешь, Сара? — жрица склоняет голову набок и смотрит на неё и нежно, и насмешливо. — Ты словно ребенок, готовый вот-вот расплакаться! А ведь тебе, как никому иному, следовало бы принять с гордостью оказанную милость... Хм-м, кстати, — словно бы невзначай роняет она, будто только что вспомнила, — ты не расскажешь, что за удивительная история стоит за твоим повышением? Как так произошло, что будучи генералом Тэнрё, ты так внезапно оставила свои полномочия и стала Её телохранителем? — Я... никогда не оставляла свои полномочия в комиссии Тэнрё, леди Гудзи! — тон Сары заметно меняется, становясь снова резким и непреклонным, похоже, слова Мико сильно её задели, и она намерена показать ей, кто она такая. — На то, чтобы я заняла место телохранителя, была высокая воля её превосходительства Наруками Огосе, чьи приказы не подлежат обсуждению! Я по прежнему остаюсь генералом войска Наруками, и в случае опасности первая брошусь на врага, осмелившегося бросить вызов всемогущему сёгуну! И ещё, — Сара приближается к столику, где сидит Мико, так, что её тёмный высокий силуэт теперь грозно нависает над жрицей, — госпожа Мико, простите мою дерзость, но не могли бы Вы убрать ноги со стола? Скоро сюда попадут угощения, и их некуда будет ставить, если Вы продолжите сидеть так. «Один — один», — хмыкает про себя Дотторе, силясь не скорчить чего-нибудь непристойного на своем лице. — Аха-ха-ха-ха! Наконец-то ты снова стала похожа на себя, — Яэ теперь приходится сглаживать обстановку, которую она сама и накалила. — Похоже, я и вправду ошибалась, ты всё ещё прекрасно умеешь нападать, однако ты выбрала не того, я вовсе не враг твоему всемогущему сёгуну, — она начинает говорить таинственным полушепотом. — Тебе следует лучше присмотреться к ближайшему окружению её превосходительства, и возможно тебе хватит ума найти того, кто несёт реальную угрозу... Всего одно мгновение висит тишина, но Дотторе понимает, хоть Мико на него и не смотрит, — она ненавидит его. Она тут же меняет свой тон: — Хи-хи, вижу в твои обязанности нынче входит ещё и следить за придворным этикетом. Ох, и тяжёлая же ноша на тебя упала... Мой тебе совет, будь к себе снисходительней. Не стану скрывать — тебе идёт быть суровой и неприступной во всём, однако, знаешь Сара, в те редкие минуты, когда сёгун тебя хвалит, ты выглядишь ещё прекрасней! Сара вновь краснеет — Мико знает, какие струны необходимо задевать, однако она всё же сняла ноги со столика, звякнув браслетом на лодыжке. — Прошу меня извинить, леди Гудзи, господин Дотторе, мне необходимо ненадолго оставить вас. Пожалуйста, наслаждайтесь этим утром и ни в чем себе не отказывайте, — Сара делает поклон и спешно уходит. Они снова остаются тет-а-тет. Мико бросает проницательный взгляд, вновь затягивается вейпом, дарит улыбку. Эта интриганка, говорящая лишь двусмысленными намеками... Дотторе с детства таких не переваривал. Впрочем, ему всё равно, она не сможет навредить. Но с ней нужно быть начеку, такие, как она, никогда не говорят прямо, а каждое их слово имеет под собой двойное, тройное дно. Обмен любезностями, дипломатические переговоры, светские вечера, — от одной мысли обо всем этом Дотторе начинает тошнить. На самом деле, он ненавидит притворяться, ненавидит всё, что происходит с ним последнее время. — Возможно, Эи показалась Вам дикой и неприспособленной к жизни. Не поймите её неправильно, Эи много лет жила отшельницей и совсем не умеет общаться, как нормальный человек. В чем-то она похожа на ребенка. Очень упрямого ребёнка... Зачем Мико начала разговор про Эи? Хочет втереться в доверие? Усыпить бдительность? — Господин Дотторе, прошу, не будьте к ней слишком строги, — опять этот нежный взгляд, почти добрый голос, — я верю, находясь с вами, она научится жить, обычной жизнью, научится радоваться простым вещам. Не подводите Эи. Что-то ещё прозвучало в её голосе, когда она сказала «не подводите Эи», быть может, тщательно замаскированная угроза или вызов. Плевать. Дотторе не имеет желания разбираться в этих тонкостях. В следующую минуту одетая в кимоно горничная уже вносит на черном расписном подносе ведёрко со льдом с погруженной в него бутылкой красного игристого вина. Два изящных фужера ручной работы, сделанные из тончайшего прозрачного стекла, сверкают на солнце, жаждущие вобрать в себя красную влагу. Дотторе открывает бутылку, наливает сначала даме, потом себе. Маленькие пузырьки густыми игривыми облачками устремляются от дна к поверхности жидкости. — За ваше с Эи счастье! — Мико поднимает свой бокал. Они пьют. Вино и правда оказалось бесподобным. Глубокий мягкий вкус полусладкого приятно греет глотку, оставляя сочное послевкусие. По сравнению с уксусным вкусом сакэ, этот напиток — сущее наслаждение. Дотторе достает из кармана свой резной серебряный портсигар, и закуривает толстую папиросу. Густой табачный дым, проникая в организм, немного снимает раздражение. — Так значит, Эи все это время жила отшельницей?.. А как же её сын? Он с ней не жил? — Ах, Вы о том наглом мальчишке, который иногда тут появляется. Его зовут Куникудзуси, он действительно сын Эи, но у него напряжённые отношения с матерью. Раз вы спросили, то уже сами всё видели. Большую часть жизни он не жил с ней. У него крайне скверный характер, и он может доставить неудобства даже вам. Если это случится, скажите мне, я его приструню. — Справитесь с ним, когда даже мать не может этого сделать? — Понимаете, Эи слишком добра к нему и совсем не смыслит в воспитании, я же напротив очень хорошо знаю, как следует разговаривать с непослушными детьми, хи-хи! — В вашем таланте не возникает сомнения. Приходят Эи с Сарой. Подают жареный тофу, опущенный в лапшу-удон, ассорти из сашими и тройные шашлычки, треугольные онигири и суши с креветками и тунцом, приносят обжаренного в масле краба и угря на гриле, на десерт трехцветные данго, моти с сакурой, ягодный мидзу мандзю и даже цветные бутылочки доставленного в срок молока данго. Вдобавок ко всему, подают ещё и сакэ в черном керамическом кувшинчике, покрытым изнутри красной глазурью, с такого же дизайна чашками, похожими на большие плоские пиалы с маленькой ножкой на дне. Яэ с наслаждением налегает на «удон китсунэ», пьет много вина и часто шутит, подтрунивая над Сарой и Эи, Сара почти все время молчит, совсем не пьет алкоголя и ест одни лишь заказанные ею онигири, закусывая яичным рулетом, Эи, съев несколько кусочков рыбы и краба, переходит к моти с данго, запивая все это подслащенным молоком, и неохотно отнекиваясь от замечаний Мико по поводу того, что «у неё скоро слипнется», гость же из Снежной, не терпящий ни сырой рыбы, ни угрей, ни приторных сладостей и не найдя на уставленном экзотическими явствами столе хорошего мяса, ограничивается меньшей из зол: несколько шашлычков, немного вяленой рыбы с лимоном, две папиросы и четыре бокала вина, и вот он уже до посинения хочет уйти отсюда, безумно уставший от общества этих чудаковатых женщин. Не долго думая и не теряя ни капли галантности, он допивает пятый бокал и очень вежливо просит его извинить, объясняя как много у него накопилось научной работы и как мало у него драгоценного времени. Эи его отпускает. Когда он уходит, Сара следом спешит откланяться, говоря, что ей ещё нужно кое-что уладить и отдать кое-какие распоряжения, а Мико, выпившая уже пять или шесть бокалов вина, берёт в руку фарфоровый отёко и наливает в него саке из кувшинчика. Оставшись вдвоем с Эи, Мико спрашивает: — Это застолье тебе кое-что напомнило, не так ли? — Да. Напомнило... Эи становится задумчивой и тихой, а перед ее глазами сейчас стоит словно другая картина, Мико даже может в деталях её представить — она тоже кое-что помнит о том времени. Она кладет свою прекрасную головку на плечо подруги. — Я верю, ты обязательно будешь счастлива, Эи. Вот увидишь.

***

Дотторе идёт по узкому, пахнущему древесиной коридору, раздраженный бессмысленной потерей своего времени, утомленный запахом рыбы и чего-то жареного и их пустыми разговорами. Наконец, его комната. Довольно просторная, на втором этаже, Эи была весьма щедрой и выделила ему одни из лучший апартаментов, сказав, что тут он может спокойно заняться своими исследованиями. Он отодвигает бумажную фусума и в ужасе застывает... — Какого чёрта?!!!