Сто лет в обед

«Человек по своей натуре насколько любознателен, настолько и глуп. Приходя на этот свет, приходя из чрева, он старается дотронуться до мира, оглядеть его целиком, без остатка, прислушаться к себе и своим ощущениям. О, как бы им хотелось сохранить этот пыл натуры. С возрастом он не только забывает какого это — интересоваться чем-то всерьез, но и начинает вливаться в общий гул толпы, становясь не фонящей клавишей, а струйным аккордом, аккомпанирующим общей сонете безумия. Нет, не так, помешательства, сплошной безразличности. Вот бы еще подождать, вот бы еще подкопить, вот бы купить вон то благо, которое есть у всех вокруг. Выражать даже не мысли, чувства становится непосильной задачей, этаким наказанием Сизифовым, кати шар и не задумывайся. Вот только рост и развитие — на самом деле разные вещи, и открыть глаза порой бывает так сложно, что приходится насильно впихивать спички. Эти розы на обоях, эта белоснежная раковина, махровое одеяло, что чуть блестит — ничего не имеет смысла. «Маленькие радости», да как же? Мы ли составляем наше сознание, или мы безмолвные рабы его? Что определяет человека, его помыслы или его тень? Ударившись в крайность, порой осознаешь не опошленную массой собственную ничтожность, а хаос, творящийся вокруг. Наша речь ничем не отличается от дикого рева животных, что поджимают хвосты и скулят, лишь только человек достает револьвер, наша музыка звучит красиво, потому что нам всего-навсего нравятся определенные сочетания семи нот, наш вкус совсем не наш, а лишь домысел нашего бессознательного на тему симметрии, наше сознание преисполняется лишь тогда, когда нам об этом говорят. Какого это, осознавать глупость? Бессмысленность, бренность, осознавать, что все вокруг — не более, чем иллюзия, людьми же и созданная? Мы погрязли в беззаконии и злости, в ненависти и чванливости, ведомые лишь собственной похотью и ленью. Какого это, знать, что последний шанс для человечества — полное очищение? «И разверзнется земля, и поглотит огонь все живое, и оставит лишь надежду» Тима кинула телефон на кровать со всей силы, и он приземлился прямо на пол, аккурат отскочив от матраса. Вот же ебнутый дед… Перегнувшись через одеяло, она в который раз перечитала написанное и со злостью повалилась прямо на спину, хватая подушку и крича со всей силы. Каков идиот, а? Ну кто еще будет писать такие замудренные записки прямо перед смертью? Нет чтобы черкануть «спасибо, мама, папа, я вас люблю. Пока». Теперь придется разгребать его завалы и бродить-тревожиться из-за параноидальных записок сумасшедшего. Да что с них взять… — Да, алло. Да, это я. Похороны? Похороны в среду. Нет, спасибо, никакие услуги не нужны. До свидания. Ну почему нельзя было оставить таинственный замок, как в самых избитых фильмах? Где ниоткуда появившийся адвокат, уведомляющий о миллионе долларов по наследству? Хоть бы замшелую ладу передал, ей-Богу! Поток гневных пререканий прервал еще один звонок. «Да какие, мать вашу, бюджетные гробы?! Откуда у вас мой номер?» В дверь постучали, и ей удалось ненадолго отвлечься от мыслей. В глазке расплылось недовольное лицо Коли. Распахнув дверь, Тима устало уставилась на него, ожидая ответ на неозвученный вопрос. — А, ну, я это… Пришел спросить как дела у тебя… Все-таки, ну, — он невнятно пробубнил что-то глядя под ноги, и взглянул на девушку изподлобья. — Нормально все. Спасибо за твои, э-э, переживания. «Вот блин, последнее что я хочу сейчас, это запускать его в квартиру. Хотя он пришел, время уделил». — Ну заходи, ладно. Только у меня нет ничего, ни чая, ни чайника, тут ничего нет, все увезли. И не садись никуда, тут пыль везде, где-то даже трупная… Шучу, шучу. Но лучше и правда не садись. — Слушай, ты как вообще? Мне Лиза сказала, а она вроде как от папы услышала, только я подробностей не знаю, вот и пришел. — Посплетничать? Он потупился, помотав головой, и продолжил. — Он-то кем вообще тебе приходился? Каким-то двоюродным или, ну, знаешь, троюродным, может… А, так о чем я? — Ага, конечно. Да родной он мне, папин отец. Ни разу его не видела, только слышала, что он полный придурок, даже в психушке лежал раз, когда-то в девяностые. Ну и окочурился позавчера, вот и вся история. — Извини, если какие-то там воспоминания разбудил или что-то типо того, — по его взгляду было видно, что ему страсть как хочется узнать продолжение. — Так ты его и не любила, получается, — сделал он резонный вывод. — Ясен пень, что не любила! Он был лудоманом, поигрывал, на спорт ставил, ну и проигрывал часто. А папе приходилось оплачивать, раз за разом, пока он не сбежал из дома и не начал свое полу-философские, полу-бессмысленные странствия. То и дело по новостям видели. — Черт, он что, известным был? Она хмыкнула. Да уж, главная знаменитость. — Бомжом. Ловили его всей полицейской оравой, пока он пьяный валялся под мостом. Ей, однако, не давали покоя те слова. Сознание… Определяет что? Зачем разверзнется земля? Да и логично ли это, что сумасшедший, лысеющий фрик написал бы так связно и по-умному? Что-то не сходилось. Да и медицинская бригада подметила, не будь дураками, что что-то не так. Оставалась надежда только на следователей, хотя те уже озвучили свой вердикт — на теле хоть и были синяки, труп точно умер не насильственной смертью. Может, кто подкинул бумажку? Но почему на ней подпись… Кому понадобилось бы подделывать такую ерунду? Одни вопросы, аж голова разболелась. — …я тут. Ты меня слушаешь? , — Тима бездумно откликнулась, готовясь внимать словам Коли. — Что ты сказал? — Я сказал, — он нарочито с нажимом выделил последнее слово и положил руку ей на бедро, — Что ты можешь рассчитывать на мою поддержку в любое время. — Фу, ты чего? , — она скинула руку, морщась от липкого прикосновения. — Ну, и я на твое рассчитываю, — он стрельнул взглядом, многозначительно кивая на кровать. — ФУ, КАКОЙ УЖАС, — Тима вскочила и замахнулась на него, пораженно оглядывая, — Тут недавно лежал мертвый дед, я даже отопление прикрутила, чтобы не так быстро разлагался, а ты на поебушки намекаешь? Совсем сдурел! Ну-ка вон отсюда, — она вытолкала его из квартиры, захлопывая дверь.