Трепет бабочки

— Дурак! Мороженое в обертке почти уже полностью тает, когда худощавая фигура Чон Хосока застывает над помятым лицом Мин Юнги. Грозный, укутанный в мягкую пижаму, под которой скрываются белые бинты, Хосок выглядит едва ли угрожающим, хотя его брови хмурятся, а губы вытягиваются в строгую линию — Юнги выпрямляется, но холодное мороженое от лица не убирает. — Дурак, такой дурак! — повторяет Хосок, приближаясь. Колени его хрустят, когда он вдруг присаживается на корточки перед Юнги и ворует его взгляд, заставляя взглянуть на него в ответ. Тут, во дворе их многоквартирного дома, по вечерам всегда шумно от местной ребятни и разговоров старушек, но сейчас самый громкий трепет сидит в зорких медовых глазах Хосока, встречающихся взглядом с серой тихой гаванью его соседа по лестничной площадке. Длинные перевязанные пальцы аккуратно укладываются на острые коленки Юнги. — Ну вот зачем ты! — ругается парень. — Прекращай! Пусть это будет самый последний раз, Юнги! Ты не можешь… ты… ты не должен! — подбирает слова. — Я не позволю тебе больше калечить самого себя, чтобы… чтобы!... — Чуть-чуть искалечить себя, чтобы ты хотя бы неделю пожил нормально, м? — склоняет голову, — пустяки, Хо. — Ничего не пустяки! Это же твое здоровье, это… тебе же больно! — почти слезливо трепещет. — Я-то переживу, я привык! — выдыхает. — А ты… ты не должен… из-за меня… — Должен, — улыбается украдкой. — Нет, не должен, — мотает головой, — и слушать не хочу! — Чон Хосок… — парень устало наклоняется к уху парня-бабочки, прикрывает глаза. — Пойми ты уже, что я связан с тобой… навсегда, понимаешь? И я ничуть не жалею, что мой соулмейт — именно ты. Просто прими, как константу, что я всегда буду для тебя… за тебя… из-за тебя… Можешь сопротивляться сколько хочешь, но я всегда буду с тобой. Что бы ни случилось. — Но… но… но… …Теряясь, Хосок замечает только сейчас, что его перевязанные эластичными бинтами пальцы укромно лежат в ладонях Мин Юнги — одна из них теплая, вторая чуть холоднее из-за мороженого. В глазах, помимо тихой серости, тот самый блеск, о котором Хосок в детстве читал в книжках. В нем перекатываются волны непонимания, ведь едва ли возможно, чтобы кто-то смотрел на него, на поломанного калеку, так, как делает это Мин Юнги. Хосок щурит глаза, вдруг пытаясь вырвать свои пальцы — Юнги сжимает их, приостанавливая: — Ты… ты… нет! Со мной не будет жизни! Лучше бы ты меня никогда не знал, Юнги!.. Юнги дает свой ответ в следующую секунду — мир приостанавливается, давая им обоим чуть больше времени, чтобы осознать происходящее. Поцелуй укладывается на губы Хосока взмахом крылышка бабочки: невинный, нежный, почти неосязаемый — даже сейчас Юнги боится причинить боль, боится принести хотя бы крупицу того, что Хосок чувствует в своей обычной жизни. Он знает, он все знает — мази, бинты, болезненные перевязки, ванная, в которой он проживает свои худшие минуты; в холодильнике его семьи почти нет еды — только препараты и детское пюре, смеси, измельченные продукты. Юнги все это знает. И все равно целует. …Скорее прикасается — и в это касании все. Чон Хосок отвечает, будто давая свое негласное согласие на вмешательство в жизнь.

***

— Не хочу домой, — Хосок крепко держит руку парня. — Не хочу, не хочу, не хочу! Мама опять начнет… Юнги делает робкий шаг ближе, опираясь об обшарпанную стену между их квартирами: — Она все еще меня ненавидит, да? Пожимая хрупкими плечами, Хосок быстро тянется к чужой щеке, будто извиняясь: — Не то чтобы… Просто не понимает, зачем мне целоваться с моим соулмейтом и любить его, когда можно… ну просто… общаться. — Был бы я девушкой, тогда бы был другой разговор? — усмехается. — Она… когда-нибудь она это примет. Все не так плохо! Она даже на днях спрашивала, как твое здоровье! — Надеется, чтобы я умер поскорее? — смеется. — Шучу. Конечно, Юнги шутит. Пусть. Пусть ему кажется все это шуткой. Пусть он не знает, как мать на самом деле каждый день съедает по столовой ложке его мозга. Каждый божий день внушает, что он — поломанный калека, любить которого может только она одна. Внушает, что парень не может быть с парнем. Внушает, что Юнги — плохой. Внушает, что Юнги — худшая партия и худший вариант. Каждый день. Одно и то же. «Юнги до добра не доведет! Прекращайте ваши глупости! Бог такое не терпит!» — Думаю, она тебя совсем-совсем не ненавидит, — проговаривает через время Хосок. — Особенно, в дни, когда на моем теле самая обычная кожа! И я как-будто самый-самый обычный! Но что до меня… — Я же пообещал тебе! До конца недели ни одной драки! Ни одного удара или даже несчастного ушиба! — До конца недели и до конца жизни! — дует губы. — Мне гораздо легче и лучше, когда я знаю, что у тебя ничего не болит, Юнги. Понимаешь? Каждый раз, когда ты возвращаешься домой с кровью на лице… Я хочу вырвать самого себя! — Но как же мне тогда тебя целовать, м? Губы застывают напротив губ. Тихо: чтобы слышали только они. — Об этом ты подумал, Чон Хосок? — хихикает Юнги, мягко притягивает за затылок, — может, я совсем не такой благородный, как ты думаешь? Может, я руководствуюсь желанием только целовать тебя? — Если так, то… Так лучше…! Так намного лучше! Ведь это-то когда-нибудь пройдет!

***

Хосок не может соскрести свое тело с кровати: там, под пластырями, волдыри, сошедший эпидермис, огромные раны на половину спины. Пальцы едва ли сгибаются: каждый из них перевязан бинтом, но от этого не так много толку — все это скорее для того, чтобы не видеть этого безобразия. Он хочет содрать всю эту кожу и вырвать свою душу из кровоточащего тела, чтобы прополоскать каждую клетку кожи в охлаждающей смеси и потом утопиться в ней. Больно даже от слез, потому он не плачет — только глубоко дышит и представляет в красках, как очищает себя, как луковицу, доходит до серединки и остается там: крохотный, незащищенный, но не чувствующий боль. — Отвык! Отвык от боли, забыл, что тебе страдать так каждый день! — яд материнских слов собирает каждый больной участок воедино и скрепляет вместе, словно клей соединяет вместе разбитую старую никому не нужную тарелку. — Бог наказал меня за мои грехи! И тебя наказал! Ты должен терпеть!.. Юнги твой!.. Рот Хосока в язвах: открыть его и позволить вывалиться несчастному звуку все равно что выписать себе убойную дозу боли. Почему-то мама перестала давать обезболивающее — он уже не может сообразить, почему. Наверное, для того, чтобы он почувствовал все грехи человечества и чтобы вспомнил, каково это — быть не человеком, а сгустком страдания, которое способно дергаться на вымокшей постели полудохлой рыбой. Хосока скручивает: он ощущает, как под пластырями появляются новые волдыри, как сходит кожа, царапая при этом все его внутренности. «Вот бы уйти прямо сейчас, вот бы больше не возвращаться в это тело, вот бы наступил конец — самый настоящий конец!..» Свет приходит вместе с открытой дверью и со звуком голоса, который больным крючком подхватывает его сознание и насильно тащит назад. Там, в обычном мире нормальных людей, кажется, кто-то ругается… крики, хлопки дверью. Он не слишком осознает происходящее. Мушки в глазах почти не дают разглядеть сошедшего с небес ангела, но голос его почти насильно вмешивается в его вакханалию боли, гуляющую в теле почти безнаказанно и открыто. — Ты… ты… может быть, ты бы хотел, чтобы я тебя забрал? Если это все же ангел, его небесный принц — Хосок согласен, наконец, отправиться на небеса. …Но если это Юнги… имеет ли он право обрекать еще и своего соулмейта на страдания? Но боль сильнее — она часто сильнее его слабого безвольного тела, изрезанного шрамами, мокрыми ранами и кровавыми волдырями. Почему-то он все еще хватается за жизнь, хотя уже почти вырвал из себя всю надежду и жажду существовать дальше — оставшаяся последняя капля сдерживает его на земле. У этой капли есть имя. — Я заберу тебя, — продолжает шептать ангельский голос принца. — Мы уедем отсюда подальше, слышишь? Подальше из этого ада. Хосок не может дать ответ и не может произнести простые слова: «Ты не сможешь увезти меня из ада, потому что он всегда со мной. Потому что он во мне. Потому что он внутри». Но все равно кивает головой. И чувствует, как его костлявое тело поднимают с кровати: ему бы хотелось, чтобы это было долгожданное вознесение на небеса, но это и лучше и хуже одновременно — это руки Юнги.

***

— Супер, — Юнги чиркает что-то в своем блокноте, потом смотрит на парня, спускающегося с напольных весов. — Дефицит веса мы почти восполнили. Но вот бы еще пару килограммов набрать… — Ты так говорил пару килограммов назад! — Хосок, улыбаясь, подходит к Юнги: обхватив тонкими руками его торс и укладывая подбородок на плечо, он пытается заглянуть в блокнот, но не успевает — Юнги быстро его закрывает. — Но в этот раз правда! Ты очень-очень хорошо кушаешь в последнее время, это же замечательно! — Правда? — Хосок задумывается, пригреваясь в объятиях парня. — Я и не заметил! Это все потому что ты готовишь, как сам господь Бог, ясно тебе? — хлопает по впалому животу. — Я так свинюшкой скоро стану! Но! — видя зарождающееся «Какая же ты свинюшка!»-возмущение Юнги, он хватает его за руку и уводит в комнату, из которой сделали что-то вроде творческой мастерской. — Я хочу-хочу-хочу тебе показать! — Наконец-то созрел? Юнги обхватывает палец Хосока. Здоровый палец Хосока. Сам он старается не делать лишних движений — накануне он удачно зашел в подворотню: думал, что не дойдет на своих двух до дома. — Да, все почти готово! Когда свет загорается, Юнги не находит что сказать. Глаза его разбегаются, но он сосредоточенно подсчитывает увиденное — там десять, двадцать, сорок… около полусотни картин. И среди них и двух мольбертов возникает один сияющий Чон Хосок с кистью в руках. Рот Юнги сам собой приоткрывается, а через него, как через прорезь, выпадает любая возможность заговорить: десять, двадцать, сорок… около полусотни картин. И на каждой из них он сам — Мин Юнги. Мин Юнги радостный и улыбающийся, Мин Юнги сидящий за столом, Мин Юнги спящий в уголочке их общей кровати, Мин Юнги вытирающий кровавый нос, Мин Юнги ангелом парящий над изломанным телом художника. — Сначала я все это творческое безобразие с самым красивым человеком на земле, — Хосок кивает в сторону Юнги, — то есть тобой, хотел назвать чем-то типа «Ангел-небесный», но мне вспомнились домашние иконы, мама, ее бесконечные молитвы… ну в общем… — обводит взглядом свои картины. — Назвал все это «Мой прекрасный принц». Ужасно слащаво, да? — пожимает плечом. — Но это самая правдивая правда! — Хосок… это… — Это самое малое, что я могу для тебя сделать… — Хосоку страшно обернуться на своего соулмейта: ему все равно кажется, что это — недостаточно. Всего лишь жалкий пшик, по сравнению с тем, что делает Юнги каждый день. А он его спасает. Каждый день. — Знаешь, это… — задумывается, — Я вот захотел сделать тебя вечным… в картинах. И пусть художник я не очень… — Хосок… — голос Юнги странно скрипит. Хосок с удивлением оборачивается. Раньше Юнги вообще практически не плакал. Даже когда во дворе в детстве у него украли все карманные деньги за месяц или когда по пути в школу на его глазах задавили кошку; даже когда смотрел тот самый-самый грустный мультик на свете с львенком и его папой-львом. Раньше Юнги не плакал. Юнги не плакал до Чон Хосока. А теперь он едва ли удерживает слезы в своих ладонях, с трудом проглатывая прогорклый комок, в котором смешалась и боль, и тоска, и безмерная благодарность, и безграничная любовь — все в одном. — Ну, чего ты, мой принц! — Хосок подлетает ближе. Обычно Юнги не тот, кто нуждается в заботе и ласке. Он обычно тот, кто дает это тепло, но в руках Хосока он превращается в самое нежное и ласковое существо на свете, которое нужно залюбить самой нежной любовью. Легкие быстрые прикосновения губами падают на заплаканное лицо Мин Юнги, который хватается за хрупкое тело соулмейта. Хосок целует мягко, легко — так, словно по щекам и губам проходятся крылышки бабочки — будто, усиль он поцелуй, волшебная пыльца исчезнет, и он больше никогда не сможет взлететь. — Пока мой принц работает на настоящей работе для настоящих людей, — тихо окутывает словами, — я обязательно изучу, как работают выставки и! Всем покажу! Всем покажу моего прекрасного принца. Юнги хватается крепче, не особо рассчитывает силу: Хосока царапает угольком боли, но он не показывает этого.

***

— Эти носочки, они, знаешь, слишком милые, чтобы существовать в этом мире, — Хосок вытягивает вторую ногу, чтобы Юнги надел на него второй носок. Сидя на кухонной тумбе, он держится за самый край: внутри все по-плюшевому мягко — ему нравятся ощущения мягкой пижамы, теплых носков и… отсутствия боли. Но Чон Хосок ненавидит то, что Юнги сейчас с фингалом под глазом. До скрежета зубов. До сломанных ногтей. До искусанных в кровь губ. До потери аппетита и сна, до черной дыры, начинающейся и заканчивающейся в его груди. Чон Хосок не просто ненавидит себя — он ненавидит сам факт своего существования. — Нравятся? — Юнги любуется ногами любимого. — Очень, мой принц! — он тянется к Юнги, обхватывает шею — тот, смеясь, подхватывает его на руки, задумывается: — Опять ты не ешь, Хо? — подозрительно щурится. — Я тебя на одной руке смогу удержать. — Ем! — врет. — Ты просто сильнее стал, ну? — быстро целует, удерживая пальцы на его щеке. — Я совсем… совсем не понимаю, — выдыхает, опускаясь на пол. — Юнги… Юнги чувствует, как все меняется за мгновение — Хосок перестает улыбаться, задумываясь. Его медовые глаза чернеют — и самое страшное, что в этом золоте вдруг не ложка дегтя, а целая бочка, которую он каждый раз протаскивает контрабандой и удивительно ловко прячет. — Ну ведь… Хосок кусает губу и отводит голову в сторону: дурацкие носки! Пижама! Мягкие одеяла! Все это бессмысленно и глупо, а самое главное… Он, Хосок, выпивает жизнь из Юнги. Вот так просто — как проткнуть пакетик сока трубочкой и начать высасывать. — Не… не надо, — качает головой Юнги. — Я знаю, что ты хочешь сказать. — Как ты меня терпишь? — он прячет глаза, но скрыть их влагу почти невозможно. — Я ненавижу себя. А ты… это ведь не может продолжаться вечно… носки, Юнги! — хлюпает носом. — Носки… когда с меня буквально сходит кожа, когда у меня волдыри, когда ты не можешь прикоснуться ко мне, когда я не могу не чувствовать боль, когда ты постоянно ее испытываешь из-за меня, Юнги… — задыхается: и в словах, и в объятиях, — когда все это закончится, когда это все закончится? Я просто хочу, чтобы все закончилось? Как… как отсюда выйти? Давно он начал рыдать в голос? Давно начались такие приступы? Юнги знает точно: давно.

***

Хосок прижимает Юнги к холодильнику, но в этот раз почти смеется — вся их жизнь начала походить на фарсовое театральное представление, где они по очереди страдают и передают друг другу эстафету боли. — Ты же знаешь, я всегда буду ругать тебя за это! — Хосок кладет руки на шею. — Уличные драки… а что если в один вечер эти дурилы не рассчитают силу, тогда что, м? Где мне тебя потом искать? — Знаешь, я за столько лет уже так хорошо научился драться, что даже неловко, — подтирает кровавую губу. — Дурачина! — отходит к шкафу с лекарствами, чтобы найти перекись. — Снимай-ка этот кровавый свитер, как раз запустим стирку со всеми кровавыми вещами Мин Юнги и Чон Хосока, — берет бутылек. — Я же так хорошо справлялся! Правда!.. — Хосок… ты… ты плакал во сне от боли, — качает головой, снимая грязную одежду. — Все-то ты знаешь! — деловито застывает над губой, капает средство. — Тебе приснилось все — вот что! — И не говоришь мне, что больно… а я ведь вижу. Мне правда… мне правда это несложно. — Несложно ходить все время покалеченным? Прекращай. Обсуждали уже сто раз. — И обсудим еще сто раз. И еще, — убирает руку от себя, — и еще, и еще, и еще! Пока ты не поймешь, что я делаю это для тебя, потому что люблю тебя! И буду делать столько, сколько потребуется. Всегда буду, — переплетает пальцы, — и я нисколько тебя в этом не виню. Так уж… так уж сложились звезды на небе. И если в моем созвездии есть Чон Хосок, то я счастливчик. — Я тебя не заслужил, — обвивает шею. От Юнги пахнет улицей, на которой Хосок почти не бывает: это опасно; пахнет машинным маслом, сигаретами, чужими разговорами, в которых Хосок никогда не будет участвовать, пахнет… свободной от него жизнью. Интересно, что Юнги говорит своим друзьям про него? Как посторонние глядят на Юнги, на этого обреченного больным соулмейтом парня? — Не заслужил, — шепчет, напирая всем телом. — Мое созвездие и есть ты, Мин Юнги. Мое созвездие, моя вселенная… — целует губы, чувствует, как чужие руки проходятся по его торсу: но сейчас это безопасно — Юнги хорошенько поколотили. Они могут позволить себе больше, чем обычно. — Мой принц, — повторяет Хосок, продолжая целовать кровавые губы. Юнги легко приподнимает его до своих бедер. Поцелуй давно перестал походить на трепет бабочки — он теперь жадный, насыщенный… и живой. Сейчас он может в полной мере прикасаться к Хосоку и трогать его так, как трогают друг друга обычные люди. И Юнги соврет, если скажет, что сегодня огреб в двойном размере не для того, чтобы вот так теперь целовать свое созвездие. — Юн-н-и-и-и. Так хорошо… так хорошо, что мне опять стыдно, что… — Нет, нет, нет… На каждое «нет» существует залечивающий поцелуй. — Даже не думай об этом… — прижимает костлявое тело к себе, — даже не думай об этом сейчас… мне ведь тоже хорошо. Кончиком носа Юнги проходится по бледной шее, собирает родной запах, в котором привычными нотами звучат медикаменты, мази, пластыри. Но, если принюхаться, там можно отыскать запах сладкого Чон Хосока. Юнги тонет в соулмейте и не предпринимает попыток спастись: пусть Хосок утащит его под воду и пусть заполнит собой все вокруг. — Хочу, чтобы тебе было еще лучше, — тихо проговаривает Хосок, целует в шею, в грудь, в солнечное сплетение, над пупком, а потом ниже. — Хочу, чтобы тебе было лучше всех, Юнги. — Мне уже, — запускает руки в волосы. — Только в этот раз не перепутай смазку с моей мазью, принц, — смеется, стягивая чужие штаны.

***

Хосок ни то спит, ни то бодрствует, но определенно точно знает, что ему страшно; руки в темноте уже по наитию тянутся к спящему Юнги рядом, хватаются за него, как за спасательный круг. Сердце его бешено бьется на всю комнату, а голос кошмара все еще звенит в ушах: будто он пересек финишную линию на соревнованиях со своим концом, обогнав его на сотую долю секунды. А он все еще преследует даже после того, как Хосок взобрался на пьедестал. — Что такое? — Юнги просыпается сразу же. Хосок не открывает глаз, только обвивает его шею, притягиваясь. В последнее время он снова исхудал: взять его больное тело на руки не составляет труда. Юнги бережно подхватывает его, пытаясь избегать тех мест, где обычно появляются волдыри и раны. Тонкие перебинтованные пальцы сжимаются на шее — там же очень скоро становится мокро: Хосок начинает плакать, поскуливая. — Я не могу так больше… — шепчет бабочка, кусает губу, — Опять… кожа будет слазить… больно… я устал. — Не будет, — он опирается на стену позади себя, подтягивая Хосока еще ближе к себе. — Я пойду и… — Ты снова хочешь получить сотрясение, Юнги? Или снова хочешь ходить с гипсом? Разве ты не устал еще? — Я не могу смотреть на то, как ты страдаешь. — А я могу? — Хосок поднимает голову, и в полутьме Юнги видит крупные слезы на его щеках. — Ты — самое ценное, что есть у меня. Но вся моя жизнь — пытка, ошибка… — Не говори так. Пожалуйста, не говори так! — А какой во всем смысл? Юнги, я больше… я больше так не могу… Юнги притягивает лицо бабочки, аккуратно кладет свои руки на щеки и сцеловывает горячие слезинки — на каждую укладывает свой поцелуй и ворует чужую горечь, вытирает боль своей любовью. Порой он сам не понимает, откуда у него столько сил и терпения. Не понимает, как ему хватает мужества проходить через все это и вести за собой Хосока. Не понимает, почему еще не опустил руки. Потом вспоминает. На все один ответ — «Хосок». Пальцы успокаивающе массируют виски бабочки, только вот отчего-то Юнги и сам начинает плакать. Тихо и горько. В слезах этих понимание, отчаяние, крик. И он может устать от такой жизни. Перебинтованные искалеченные пальцы поглаживают его по волосам, успокаивая. — Мы оба рабы, — проговаривает Хосок. — Ты даже не знаешь, каково это жить свободным от меня. Ты ведь привязан ко мне, а я тащу тебя на дно… — Не говори так, умоляю, не говори, — Юнги утыкается в его шею, плачет. — Без тебя мне жизни нет. — Ты просто не знаешь жизни без меня. — Да о чем ты говоришь? — разгибает спину, отдаляется. — Почему ты говоришь так, будто… — Будто хочу убить себя? Потому что это правда. Юнги крепко обхватывает его, не согласно качая головой: Хосоку больно, но он молчит. Он знает, что на местах этих прикосновений уже через пару часов откроются раны, но терпит; он знает, как завтра с новой болью будет обрабатывать их, но отдает себя Юнги. — Ты ведь этого не сделаешь? Пойми ты, наконец, я сделаю для тебя все, что угодно, что угодно!.. — всхлипывает он. — Даже перестанешь истязать себя? — Хосок облизывает сухие губы. — Тот перелом чуть не сделал тебя хромым. На всю жизнь, Юнги. И это в обмен на пару недель моего спокойствия? — Что угодно, — сглатывает. — Но смотреть на твои страдания хуже пытки. «Я знаю, как избавить тебя от этих страданий». Хосок это не произносит. Только чувствует, как Юнги находит его руку и укладывает на свое мокрое лицо. Юнги раскачивается от дрожи. Этот кошмар наяву не прекратится днем — просто днем, в лучах солнца, он не выглядит таким ужасным. Нет ничего, в чем Хосок не прав: они оба заложники друг друга, рабы ситуации, каторжники собственных чувств. — Такие, как я, долго не живут, Юнги, — тянет тихо. — Только из-за тебя я дожил до своих лет…. Все вкусы жизни исчезли: осталась горечь, которую не стереть. — Хосок… ты ведь… ничего с собой не сделаешь? — Как я могу? — шмыгает носом. — Я даже с постели порой без тебя встать не могу. У меня даже на это нет сил. Юнги успокаивается. Верит.

***

— Ударь сильнее, — Юнги сплевывает кровь, пошатываясь. — Но… уже живого места не осталось, — кулак Наму дрожит. — Сильнее, — приказывает. Юнги отлетает на землю, когда воздух сплющено просачивается через окровавленный рот. Нос в этот раз точно сломан, но ему все еще кажется, что этого недостаточно. Он встает снова и снова для порции острых ударов и хруста в носу. Он хочет пойти еще дальше: если бы он мог, он бы оторвал оторвал себе пальцы, вырвал бы волосы и выколол глаза: возможно, эта боль заменит то, что болит внутри. Хосок оказался отличным лгуном. Прекрасным. Лучшим. Юнги кричит, снова нарывается на чужие кулаки, снова получает затрещину, снова падает. Слезы смешиваются с кровью, но в этот раз вставать он не хочет — он жаждет, чтобы в этой грязной подворотне его убили. Без разницы: бутылкой в живот, ножом в спину, пулей в сердце. Он должен был понять, что что-то не так, когда Хосок сказал, что хочет съездить на пару дней к своей матери. — Еще, — Юнги встает с мокрого асфальта, сжимает кулаки. — Ударь меня еще раз! — Юнги! — Наму, двухметровая груда мышц, робеет. — Ты уже еле стоишь! Я больше не буду! — Пожалуйста! — взмаливается, падая на колени. — Мне только это и нужно! Ударь меня! Ударь! Еще! Ты хотел мне помочь — помогай! Только это и поможет сейчас! Последнее, что видит Юнги перед отключкой — замахивающийся Намджун, нервно сжавший губы. Тело падает на асфальт с хлопком. Асфальт шкребет по виску и щеке: боли он все равно уже не чувствует. Интересно… а что последнее видел Хосок? Что последнее он чувствовал, перед тем, как взлететь? …И сделать последний шаг с крыши многоэтажки? Он должен был понять, что что-то не так. Но не понял. Не хотел понимать? Позволил ему… освободиться? Когда Юнги раскрывает глаза в больнице, и воспоминания возвращаются в полуразбитую черепушку, он начинает выть, ведь он — проснулся. А Хосок — нет. Хосок уже улетел. Вспорхнул бабочкой. Их квартира лишилась жизни вместе с Хосоком. Теперь это холодная коробка с уродливыми стенами и отвратительной пустотой. Предсмертную записку Юнги не может прочитать — начинает рыдать, когда видит первые слова. «Моему прекрасному принцу…» Желая уничтожить все вокруг себя, Юнги берет нож и отправляется в мастерскую Хосока. Оказывается он в пустой комнате. Бабочка все продумала. Десять, двадцать, сорок… около полусотни картин с его лицом исчезли из комнаты, где все еще пахнет Хосоком. Вместо полотен одна крохотная записка, написанная от руки — по неровному почерку Юнги понимает, что Хосок писал это, когда ему было больно. Там место и время проведения выставки. Он появляется там с побитым лицом и красными глазами. Десять, двадцать, сорок… пятьдесят… около сотни картин с лицом Юнги и с лицом Хосока — на картинах они все еще вместе. Принц и бабочка обнимают друг друга, становясь будто коконом. Принц и бабочка гуляют за ручку в парке. Принц храбро защищает бабочку. Принц, вместо туфельки прекрасной принцессы, надевает на ножку бабочки злосчастный носок. «Моему прекрасному принцу» Хосок запечатлел их любовь и, закончив, ушел. Юнги все еще желает уничтожить все, что он видит — особенно уничтожить того Юнги, который на картинах все еще счастлив: ведь это доказательство того, что он не уберег самое ценное. Уничтожить все, уничтожить себя, закричать в голос, разодрать кулаки, наглотаться таблеток и навсегда уснуть — таковы его планы. Вокруг темно. Единственный свет исходит от этих картин, но свет этот режет глаза, заставляет щуриться. Он падает почти бездыханно и рассекает бровь. В карманах находят пустые пачки сильнодействующих препаратов. Юнги снова просыпается в больнице, снова сотрясение — таблетки он не глотал, просто спустил в унитаз. Кто-то читает ему вслух: «Моему прекрасному принцу…» Он воротится, воет, вырывается. «Тому, кто всегда был рядом со мной». Умоляет прекратить. «Я просто улетел туда, чуть выше. На свое созвездие. Понимаешь?» Нет, не хочет, отказывается. «Отсюда намного лучше любоваться тобой» Руки привязаны к постели. Говорят, он — буйный. «Прости за все» Никогда. «Прости за все» Ни за что. «Прости за все» Вернись ко мне. «Прости за все» Я люблю тебя. «Прости за все» Я прощаю. «Теперь ты свободен. Отпусти меня» Никогда. «Отпусти меня» Ни за что. «Отпусти меня» Вернись ко мне. «Отпусти меня» Я люблю тебя. «Отпусти меня… чтобы ты смог жить» Все, что скажешь. Ради тебя. Для тебя. «Люблю тебя со всем своим трепетом, принц. Мое созвездие. Навсегда с тобой» Навсегда.

***

— Это красивые картины, — детский голос заставляет Юнги обернуться. — Только не могу понять. Юнги аккуратно сковывает руки за спиной и подходит к обладательнице звонкого голоска и с белыми хвостиками. В теплый летний день эта молодая посетительница решила облачиться в желтый плащ и резиновые сапоги. — Может, я смогу помочь? — Юнги останавливается рядом с картиной, чуть содрогается. «Принц и бабочка на лестничной площадке». — И грустно от картин…и весело, — размышляет она. — Вот вроде все хорошо. Но почему бабочка на всех картинах в бинтах? Ей всегда было больно? Но рядом с принцем она всегда улыбается. Странно. Ведь если больно, ты не будешь улыбаться. — Это правда… обычно, если тебе больно, ты не будешь улыбаться. — Но почему тогда? — Потому что, выходит так, что собственная боль не особо важна, когда тот, кого ты любишь, тоже ее испытывает. — «В любви нет эгоизма», — вдруг замечает. — Воспитательница так часто говорит. Только я не знаю, что такое эгоизм, но, наверное, то, о чем вы говорите. А я поняла. Тут везде ошибка. Он в бинтах — прямо как гусеница. Он на картинках просто еще не совсем стал бабочкой. Воспитательница говорит, что это очень важная выставка. И для детей, и для взрослых, и для всех! — Что же она про нее говорит? — улыбка проблескивает на лице с мокрыми глазами. — Что она многим помогла. И что деньги от выставки идут нуждающимся деткам! — улыбается девочка. — Это очень хорошо! — Где твои родители, юная леди? — Юнги осматривается. — Почему ты здесь одна? — Я не одна! Я с воспитательницей! — хмурится наигранно. — А мои родители там, откуда я прилетела и куда потом улечу, — поднимает подбородок, — они сейчас на созвездии… смотрят оттуда на меня, оберегают. У них тоже не было эгоизма, знаете. Мама очень болела. Папа тоже. Они ушли туда, где уже никогда не будет больно. Они тоже навсегда со мной. Юнги сглатывает. Закрывает глаза, снова собирая себя по кусочкам, на самое мгновение оказываясь наверху, среди звезд… с ним. Навсегда с ним. Снова переживая фантомные ощущения его прикосновений и его трепетных поцелуев, Юнги обхватывает себя за локти, покачиваясь. Хосок сделал вечным не только его, Юнги. На этих картинках вечны они оба — и их чувства друг к другу тоже. Навсегда. Когда он возвращается в себя, то снова оказывается на выставке рядом с выученными наизусть картинами, на которых он, впрочем, каждый раз видит что-то новое. Девочка в желтом плаще уже убежала от него к женщине у самого выхода. Он быстрее идет к ним: нельзя опоздать.