Беглянка

Я сижу на полу своей маленькой комнаты, напоминающей кладовку. Входная дверь громко стукнулась о стенку шкафа. Вздрагиваю. Сонливость навалилась на веки непомерной тяжестью. Трясу головой — спать мне сейчас совсем нельзя. Стоит закрыть глаза, и в моей голове начинают наперебой голосить истерические вопли. Потирая виски, я зеваю. Вокруг меня лежат вещи, наваленные кучами. Мне в голову приходит забавная мысль — они похожи на мои личные баррикады. Высокие стены из маек и платьев, бастионы из книжек и бойницы из фоторамок заставляют меня чувствовать себя маленьким Гаврошем. Интересно, если я встану, паду ли я, как он, несправедливой ранней смертью? Вспомнят ли мою жертву юные адепты революции? Сама отвечаю на свой вопрос — в этом бунте только один герой. Отчаянный, спасающийся бесславным бегством бедолага. Он совершит подвиг, о котором никто никогда не узнает. Я смотрю на него в зеркало, и он слабо улыбается мне в ответ. Дверной звонок трелью разливается по пустой квартире. Я поднимаюсь на ноги и направляюсь в коридор. Так тихо. Мягкие шлепки босых ног эхом теряются в вышине потоков. На пороге стоит бабушка с двумя чемоданами в руках. На ее лице привычное деловитое выражение. Она бодрым шагом врывается в темную пасть нашего жилища. — Все собрала? — интересуется она. Я киваю. — Осталось только по сумкам разложить. Бабушка издаёт какой-то неопределенный звук, похожий на сдавленное кряканье. Делаю вид, что ничего не слышу. Методично начинаю складывать вещи в чемодан. Странное ощущение — как будто пакуешь и раскладываешь по коробкам всю свою предыдущую жизнь, решая, что лучше взять собой, а что оставить позади. Как ни странно, оно меня успокаивает. Мой взгляд случайно падает на зеркало. Беглянка в отражении смотрит на меня со страхом и любопытством. В ее глазах тревога и немой вопрос: мы правда можем это сделать? Я выдавливаю из себя улыбку и уверяю: конечно, можем. Дороги назад у нас уже нет. — Когда она вернётся? — спрашивает бабушка, складывая в чемодан маленькую резную шкатулку. — Должна вот-вот, — отзываюсь. — У Вани утром тренировка по хоккею, потом она отводит его в садик и по возвращению домой заваливается спать. Бабушка закатывает глаза. Она считает, что моя мать разленилась. Последние несколько лет она перестала работать под предлогом того, что ей не хватает времени на детей. По мне, лучше бы его не хватало и дальше. Сейчас я почти с благоговением вспоминаю те редкие периоды, когда ее подолгу не было дома. Протягиваю ногу и с досадой толкаю дверь в обратную сторону. Та бесшумно и лениво закрывается, но вскоре снова неумолимо отворяется с привычным глухим «бабах». Я всегда думала о ней как о символе своего тюремного заключения — она была устроена так, что могла быть или плотно закрыта, или наоборот, распахнута настежь. Мама не любит, когда я закрываю дверь. Зияющая дыра дверного проема, через которую свободно просматривалось все помещение, напоминала жутковатую пустую глазницу, вечно наблюдающую за мной. Обычно, всякий раз когда я оставалась дома одна, я с упоением закрывала дверь, стремясь избавиться от навязчивого ощущения слежки. Правда, лучше не становилось: когда дверь закрывалась, я вдруг оказывалась одна в маленькой, пыльной и душной клетке. Садясь на кровать и закутываясь в плед я понимала — я никогда не смогу назвать ее домом. Раздаётся грохот входной двери. Нас наконец настигло мое личное стихийное бедствие. Оно врывается в мою комнату, сметая аккуратные стопки одежды. — Ты в курсе, что ты похищаешь у меня ребёнка? — нарочито спокойно интересуется моя мать. Ее глаза безумно блестят. Меня она как будто не видит, пожирая бабушку глазами. Внутреннюю беглянку охватывает болезненное ликование. Мне не придется снова сжиматься в ожидании новой словесной пощечины. Теперь жертва не я. — Не понимаю, о чем ты, — бабушка с совершенно невозмутимым видом подбирает разбросанные вещи и складывает их в чемодан. Мама сейчас напоминает мне ходячую мумию, которую укусила бешеная собака. Только пены у рта не хватает. Серые скучные вещи висят на ней мешком, подчеркивая ее болезненную худобу. Торчащая бирка PATRIZIA PEPE в таком контексте выглядит почти аморально; она напоминает мне одну бездомную, которую я видела во дворе нашего старого дома на Спартаковской. Помню, она сидела на лавке недалеко от моего подъезда с жестяной банкой пива в руках и издавала нечленораздельные звуки. Мое внимание тогда привлекла ее кипельно-белая вязаная шапочка с вышитой стразами надписью Angel. Это выглядело дико и оттого забавно. Сейчас мне не смешно — мамин жалкий вид вызывает во мне чуть ли не жалость. — Это похищение, — с какой-то болезненной радостью сообщает мама. — Если она выйдет за порог этой квартиры, я пойду и напишу заявление в милицию. Мать избегает смотреть на меня. Ее руки сложены на груди. Она как будто защищается. Выглядит это весьма абсурдно, учитывая ситуацию. — Как хочешь, — бесцветно отзывается бабушка. По её глазам я вижу — она хочет побыстрее уехать. Мне приходит в голову, что видеть свою дочь такой причиняет ей не меньше боли, чем мне. Я вижу, как мама нервно крутит в руках телефон. Ее взгляд мечется туда-сюда. Мысленно усмехаюсь — налицо все признаки бессильной ярости. Беглянка же устало вздыхает: за последнюю ночь мы с ней видели подобные всплески столько раз, что устали считать. Крики, рыдания и торги сменяли друг друга будто узоры в гротескном калейдоскопе. Наши с мамой взгляды на секунду встречаются. Я вздрагиваю и опускаю голову, с особым усердием принимаясь разглядывать пустые книжные полки. — Ты, маленькая идиотка, — выплевывает мать, — да ты без меня целыми днями бы лежала и жирела. Эти слова за последние двадцать четыре часа я слышала эти слова по меньшей мере раз пятьдесят. Я никак не реагирую, и упрямо складываю трусы в пакетик. — А ты, больная Альцгеймером старуха, — распаляется мать ещё больше, — тебе совсем плевать на внучку? Спорим, ее выгонят из училища, потому что без меня она не сможет там учиться? Она активно жестикулирует. Я слышу в ее голосе самодовольные нотки, смешанные с истерикой. — Она же ненормальная, дай ей волю она будет только жрать и в телефон смотреть. Или ты хочешь чтобы она всю жизнь просидела при тебе, кушая пирожки?! Будет толстая и красивая. Слышишь, Кать? Ты такой жизни хочешь, да? Я старательно ее игнорирую. Беглянка накрывает голову руками и тихо скулит. Ей очень больно. — Замолчи, — тихий, похожий на хлыст голос бабушки прерывает гневную тираду. — Как тебе не стыдно, Аня. Я твоя мать. Она твоя дочь! Мать вздрагивает, как от пощечины, и непроизвольно делает шаг назад. Ее кулаки сжимаются. Повисает неловкая тишина. Я разрываюсь от желания плюнуть на все и остаться. Но нельзя. Мы с бабушкой застегиваем последний чемодан и начинаем переносить вещи в коридор. Мама тяжело дышит. Я осмеливаюсь поднять на неё глаза. Ее лицо перекосило. Ее часто называют красивой. Мне часто говорили что мы похожи. Невольно задаюсь вопросом — неужели мое лицо такое же? — Я это так не оставлю, — ее голос все больше напоминает детский лепет. — Я верну ее! Она не будет с тобой жить! Я слышу отчаяние в ее голосе. Никто бы не услышал, но только не я. Мое сердце сжимается. Беглянка кладёт свою призрачную ладонь мне на плечо. Мне очень хочется остаться. Может, я ещё смогу изменить ее. Может, я все ещё могу ей помочь. «Ты прекрасно знаешь, что это не так, » печально шепчет беглянка. «Она погубит вас обеих. Так будет лучше для всех.» — Я заявлю в милицию! Сегодня же вечером тебя привезут обратно! Она снова кричит, срываясь на хрип. Я так устала. Мои силы на исходе. Мне кажется, если она скажет ещё хоть слово, я останусь. А потом выброшусь из окна. — Я знаю, ты скоро захочешь вернуться. Ты не сможешь жить с ней. Она старая алкоголичка. Но когда ты вернёшься, ты будешь делать все, что я скажу… Наконец мы вынесли все вещи в коридор. Окидываю мать взглядом в последний раз, стараясь запечатлеть в мозгу каждую деталь. Она смотрит на меня со странной смесью презрения и отчаяния. Ее руки висят по бокам безвольными плетьми, а она сама вдруг кажется неожиданно постаревшей. Я чувствую себя предателем. «Прости меня, мама. Я не могу больше жить твоей жизнью. Только у меня хватит на это сил.» Я с тяжким удовлетворением захлопываю входную дверь прямо перед маминым носом. — Ничего не забыла? — будничным тоном интересуется бабушка. — Нет, — выдавливаю вымученную улыбку. — Пошли уже. В милицию мама так и не позвонила.