Последний раз был предпоследним

Хёнджин ворвался внезапно, вихрем минуя дверной проём, опрокидываясь слёту в кресло для посетителей. Чанбин не удивился, на друга не повернул и головы, привыкший к его неожиданным визитам, не оторвался от разбора отредактированной лирики Джисона к треку из грядущего сингла. До релиза Christmas EveL оставалось чуть больше месяца, а Winter Falls так и не был записан. Голова гудела: попробуй поработай с адским похмельем над музыкой, которая на уши так и давит, от стен отражаясь. Праздновали начало двадцать четвёртого от рождения года жизни Минхо всей группой, да пили так, будто в последний раз до алкоголя дорвались. Хотя дорывались, и правда, нечасто: то подготовка к выпуску альбомов и синглов, понимаешь ли, то промоушен, то снова подготовка, и так по кругу. Чанбин коротко зевнул, думая, что шести часов работы с него на сегодня достаточно, и сохранил файл. Благо, и повод отвлечься есть. А на кресле, взмокший, наверное, после очередной внеплановой тренировки, Хёнджин пытался отдышаться. Он в последнее время себя загонял конкретно: последний камбек, продвижение на шоу, постановка выступления для AOTM — всё требовало наилучшего исполнения, и оттого, и так всегда выкладывающийся на хореографии больше остальных, Хёнджин изводил себя дополнительными репетициями. Такая нагрузка нелегко далась ему, и Чанбин видел, как Джинни, его Джинни, выгорает, будто нескончаемые внутренние ресурсы вдруг оказались исчерпаемыми. — Ну что тебе, чудовище? — грубовато вопросил Чанбин, поворачиваясь на поскрипывающем стуле к Хёнджину. Да, стул можно было бы и заменить, из соображений комфорта хотя бы: Чанбин на нём половину всего своего времени проводил, засиживаясь за битами и аранжировками не меньше Чана. Но, опять же, ни времени заниматься поиском варианта получше, ни желания терять уже привычный, слегка ободранный стул, не было. Чанбин всё же оставался довольно консервативным в плане обстановки и техники, вспомнить только его ярую любовь к Samsung, более стабильную, чем вкусовые предпочтения любого из его друзей-товарищей (хотя тут Чан со своим неизменно "чёрным" гардеробом мог составить нехилую конкуренцию). — I wanna love! — надрывно простонал Хёнджин, показательно шлёпая тыльной стороной ладони по лбу. Из-за уроков по иностранным языкам он взял за привычку иногда разрезать диалог фразочками на английском или японском. К месту и по делу, и обычно Чанбин его понимал. Нет, когда Чанбин думал, что привык, он себя переоценил. Хёнджин всё же умеет удивлять. Чего он там ещё хочет? Больше, чем объятия в постели Чанбина, пока оззи не вернутся в комнату с привычных полуночных посиделок на кухне, ему и предложить-то было нечего. А, признаваясь честно, Чанбину много чего хотелось бы предложить. — А поподробнее? — уточнил Чанбин и, не преминув подколоть, добавил: — Где? В каких позах? — Брось, мы уже обсуждали, это было в последний раз, — Хёнджин только закатил глаза откровенно похабным словам. — Мне нужна помощь. И ты мне, конечно же, поможешь! — Конечно же что? Кажется, ты должен просить, а не приказывать. — Боюсь предположить, как именно ты хочешь, чтобы я просил, — в отместку бросил Хёнджин, поднимаясь на ноги. Мягкой поступью, не переступая будто, а плывя, он приблизился к столу и опёрся на него рукой. — Я хочу выпустить трек, а написать его мне поможешь ты. — Трек? Сопливый что ли? — поморщился Чанбин, прошивая взглядом исподлобья хитро прищуренные глаза. — За такой лирикой к Сонни обращайся. Напишет так, что сам заревёшь. Хёнджин на мгновение досадливо скривил губы. Ага, видно, опять сцепились подружки. Враждебность, во время предебютного шоу перераставшая порой в стычки и чуть ли не доводящая до драк, поутихла со временем, Хёнджин и Джисон даже поладили. Столько времени прожили в соседних комнатах, столько релизов вместе выпустили, столько пьяных откровений услышали друг от друга (и про далёкую мечту Хёнджина стать хореографом, и про незавидную судьбу невзаимно влюблённого в хёна Джисона)… И всё же иногда хватала их за душу какая-то мимолётная злость, и пары слов хватало, чтобы с новой силой вспыхнула давно забытая ссора. Отходили они, конечно, так же быстро, как и заводились, но куда уж тут, лишний раз на мировую не пойдёшь сам, пока Чан силой не потащит и не раздаст подзатыльников. Пара дней молчанки — и снова под ручку гоняют, местный "лавхейт" тандем. По расписанию у них, похоже, наступило время отдыха друг от друга. Как же невовремя, перед самой записью! — Не хочу с ним работать. Он меня не поймёт, опять уклонит в мечты-грёзы, разбившиеся о мрамор суровой реальности. Я хочу, чтобы мои чувства перенести в текст, да по красоте и по науке, в полноценный трек. — Хёнджин пытливо взглянул на Чанбина и состроил моську просящего кота. — Хочу, понимаешь? Чанбин понимал. И что через минуту уже сломается под давлением знавшего, на что давить больнее, Хёнджина, и что согласится на эту авантюру, и что сегодня Хёнджин уже не уйдёт ни с чем, вон как глаза лихорадочно блестят. И когда Хёнджин толкнул его в плечи, усаживаясь тощим задом поверх, не сопротивлялся, привычно схватил того за поясницу. Обтянутая тесной джинсой худая щиколотка ткнулась между крепким бедром в спортивках и подлокотником, вторая нога опиралась на пол, кости таза упёрлись больно в колени. — Ты же говорил, тот последний раз был последним? — приподнял бровь Чанбин в наигранном удивлении. Облизнул губы, не сдержался. — Предпоследним. Надо же мне тебе отплатить за отзывчивость и помощь, хён, — лукаво ответил Хёнджин, припадая горячим ртом к чужой шее. Едва не ломаясь под двойным весом, протяжно заскрипел несчастный стул. *** И было снова двадцать шестое число. Прошёл месяц с того обещания Чанбина помочь, но Хёнджин не забыл. Ну и пусть нечестно оно было вытребовано, главное же, что все довольны, правильно? А вот у Чанбина всё из головы вылетело. Завертелась шумиха вокруг камбэка: начались усиленные репетиции для видео и промо, записывались треки, под атмосферу приближающегося праздника написанные, готовились к релизу физические версии сингла, предзаказ на который разлетелся, как горячие пянсе. Чан придумал, конечно, отменно, а JYP только и рад был его поддержать да срубить на фанатах “чаевых”: идея выпустить сингл (от слова “одиночный”, казалось бы), состоящий из четырёх треков, три из которых — новые, а один — англоязычная версия полюбившегося стэй бисайда из последнего полноформатника, пришлась по душе и ребятам, и руководству. Чанбин теперь голову грел, со всей этой вознёй времени не мог найти даже на короткие глубокие поцелуи мимоходом — пересекаясь между студиями не забыть бы хоть кивнуть приветствием, на прогонах хореографии и после них не оставалось сил на лишние телодвижения. С упоением, укладываясь в холодную постель на несколько часов, чтобы, поднабравшись энергии, вновь окунуться в мешанину из групповых занятий и работы в студии, он вспоминал, как всего год назад мог позволить себе не прошмыгнуть мимо в коридоре. Схватить крепко, но аккуратно, затащить в каморку полупустую, в стену вжать и слушать тихие судорожные вздохи, ответные на каждое неловкое касание. Неловкое, честно говоря, только для непосвящённого — любое прикосновение неслучайно: Чанбин, знающий все слабости и чувствительные точки хрупкого тела под собой, вовсю пользовался предоставленными ему возможностями заставить Хёнджина реагировать на него не едкими комментариями, а едва сдерживаемыми стонами. И Чанбину определённо нравилось то, что Хёнджин ему, только ему одному, позволял. Позволял и каждый раз настаивал, что больше не позволит такого. И позволял снова и снова, опаляя лоб Чанбина горячим прерывистым дыханием, пока тот, пальцами вцепившись в тонкую талию, оставлял лёгкие следы на шее, проводил языком по выступающим ключицам, слушал его дыхание и сам дышал им. Вздрагивал на ответные ласки, улыбался, прикусывая шелковистую кожу, отдававшую на языке примесью соли пота после танцевальной практики и почти выветрившегося сладковатого аромата геля для душа. Чан, однажды заставший такую сцену во время перерыва, понимающе отвернулся и, по-доброму усмехаясь, плотно затворил дверь, забытую в порыве наваждения горе-любовниками, чтобы кто другой их не обнаружил. Любовниками их можно было назвать с натяжечкой: вне тех моментов, когда Хёнджину хотелось быть зажатым между стеной и крепким телом Чанбина, никаких романтических ноток между ними не проскальзывало. То ли дело неразлучники-минсоны, как прозвали их фанаты, постоянно воркующие и, находясь среди друзей, когда прицелы камер не были направлены на них, не стесняющиеся лобызаний тут и там. Для них вот было нормой оставлять друг другу сладкие поцелуи, сплетаться вьюнами в объятиях, есть и спать вместе. Чанбин же не получал от Хёнджина нежности. Тот попросту не умел быть нежным. Те пару раз, когда Хёнджин оказался под Чанбином по его желанию и нужде, случились в тяжёлые для того периоды. Хёнджин, обычно насмешливо реагирующий на любое действие Чанбина в его сторону, молча шёл за тянущим его за руку мрачным Чанбином, принимал неосторожные, по-хозяйски грубоватые ласки, всё так же чувственно реагируя. И это давало Чанбину надежду, что за сексом втихушку, спрятанным за дверьми спален и каморок, таится больше, чем просто желание расслабиться. По крайней мере, иногда, в моменты, когда стоящий на коленях Хёнджин смотрел исподлобья на него затуманенным вглядом щенка, получившего угощенье, ему очень хотелось в это верить. Да, было двадцать шестое. Ноября, что ли? Чанбин уже запутался и в днях недели, и в месяцах, с трудом не забывал расписание. Через три дня релиз, и у группы наконец выдались не такие загруженные деньки. Время перевалило за восемь вечера, Джисона утащил Минхо (“Извини, хён, у нас по расписанию пожрать нормальной еды, пока Цербер ослабил контроль за диетами, я и так уже кошаку четыре вечера задолжал” — “Кого кошаком назвал? Сейчас тапок свой жевать будешь” — “В общем, пока”), Чан ушёл в свою студию, поддавшись уговорам Ликса (знаем мы, чем они там занимаются в такие пустые от дел вечера, но это отдельная история). Как по заказу, ворвался вихрем в студию Хёнджин. Глаза — блюдца, блестят, щёки горят лихорадочным румянцем. Опять с практики. Чанбин перестал удивляться? Давно. — Ну, теперь ты точно не отделаешься, — просипел запыхавшийся Хёнджин. Ему не терпелось объяснить Чанбину свою задумку. *** Мысль эта терзала Хёнджина уже немало. Вернувшись с вынужденного реста, он был удивлён реакцией фанатов. Враз получив большую часть всего, что посвящали ему стэй во время отсутствия, он растрогался до слёз. Буквально. Несложно догадаться, кому пришлось его утешать, но речь не об этом. Он ожидал непрекращающегося хейта и боялся, если честно, что его отстранят повторно, но фанаты со всего мира писали столько постов и писем поддержки, что письма с угрозами и пожеланиями наихудшего терялись среди этого моря добра и любви. Хёнджину стафф отправлял, конечно, немногие из этого обилия текстов, но он подумывал, что с ним специально делятся только хорошими новостями, и потому их так немного. Сам старался себя от всего ограничить, для душевного равновесия, так сказать. И следующие месяцы он обдумывал идею, как бы выразить фанатам свою признательность. С “Red lights” у него так уже было: составил примерный текст, а Чан перенёс его в лирику, и вышел невообразимо волшебный трек — такой, что у самого Хёнджина мурашки сковывали тело при прослушивании. А какой они сняли визуал! Тут мурашки пошли уже у Чанбина — с вниманием и трепетом следящего за завораживающими движениями Хёнджина, особенно чутко реагирующего лёгким подрагиванием напряжённых рук на сцену с цепями (а Хёнджин после тщательно проверял его реакцию на клип и остался удовлетворён во всех смыслах). К октябрю у Хёнджина созрел план написать и выпустить трек, не входящий в дискографию группы. С текстом возникли проблемы: сам Хёнджин писал больше прозой, а снова сваливать на Чана работу с огромным количеством наработок, когда тот и так завален по уши продюсированием треков 3RACHA, не хотелось. Хёнджин договорился с Ликсом и Йенни о помощи с лирикой, но со своей частью решил схитрить: вот о чём он так страстно просил Чанбина. Чанбин по доброте душевной (читать как “будучи безоговорочно влюблённым”) согласился помочь, но с условием — имя его в составителях лирики не светить. Ему не хотелось прослыть у жадных до фактов (и явных, и ложных) и теорий стэй слащавым романтиком. Всё же его стезя нашлась в рэпе, где он мог показать свою тёмную, грозную натуру, рыкнуть лишний раз. Хёнджин был доволен успехом, но работу пришлось отложить из-за плотного расписания. И вот, спустя ровно месяц (забавно ли, Хёнджин даже считал дни до того момента, когда будет возможность отдышаться и наступит час заняться треком, мучившим его воображение уже тридцать первый день!) он не вошёл — влетел — в студию звукозаписи, надеясь застать там Чанбина. Тот, видимо, уж было собирался уходить: вон, стоит, кепка на голове, рюкзак не валяется в углу дивана, а прилёг, полусобранный, на рабочем столе. Как стоял, так и сел со стоном на слегка отъехавший стул (и как не промазал, не шлёпнулся на пол?), закатывая глаза. — Я, кажется, вспомнил то, чего с радостью не вспоминал бы столько же и ещё триста раз по столько, — пробурчал Чанбин, смахивая кепку за козырёк со лба. Перед ним, подтянув дряхлого собрата его собственного седалища — истерзанный временем пуф, — взгромоздился Хёнджин. — Ага, значит вспомнил всё-таки! А я уж было начал сомневаться в целостности и невредимости наполнения твоей черепной коробки, — ядовито хихикнул Хёнджин, но было это так тепло и по-дружески, что Чанбин не обратил внимания. — Ну, и с чем ты ко мне пожаловал? — Чанбин звучал устало, но Хёнджина, кажется, сейчас мало волновали сопутствующие факторы — хотелось скорее приняться за дело, и будь Чанбин хоть при смерти, он бы не отпустил его "с Богом", а до последней секунды пытал "А ты мои записи проверил?", "А ты сохранил изменённую версию лирики?", "Точно Джисону ничего не растрепал?", "А как я без тебя обрабатывать буду? Опять Чанни-хёна просить?". — Как с чем? С текстом! — и протянул из ниоткуда вытащенные листы с загнутыми углами, расчерченные разными почерками. Чанбин взялся рассматривать листы. Правда, ничего, похожего на готовую лирику к треку, он не нашёл (что оказалось неудивительно, но весьма его опечалило — всё же самому доделывать придётся). Строки скакали; слова, нет, даже буквы в словах были разного размера и формы; ни одного пустого промежутка на бумаге не найти — любой нетронутый писаниной кусок был занят аккуратно (?!) выведенными узорами, мелкими закорючками и штриховкой. Ясно, что из всего разнообразия, присутствующего на бумаге, — работа Хёнджина. — Отсутствие рифмы и деления на такты тебя не смущает? Да это даже на школьное сочинение не тянет! Просто набор предложений! — возмутился Чанбин. Брать на себя работу с чужим текстом не хотелось совершенно, но Хёнджину попробуй откажи: возьмёт если не хитростью, так жалостью и уговорами. — Это набросок. Мы собрали в кучу все мысли, какие в эту песню надо уместить, накидали выражений, которые можно использовать: вот, я их в рамочку обвёл… — И цветочками обрисовал, цветочками, — ехидно вставил Чанбин. — ...Теперь-то и нужен мне ты! Из чувств и мыслей помоги составить текст, — не отвлекшись на комментарий Чанбина, воодушевлённо закончил Хёнджин. — Н-да уж, и всё-таки… Чанбин любил музыку. Обычно его работа заключалась в написании битов, которые становились канвой для новых треков, и редактировании лирики Джисона. У того никогда особых проблем с написанием не возникало, но иногда случались неоправданные (любимый приём чёртового Хан Джисона) скачки в темпе, неожиданная смена рифмовки (строки путались, звучали будто скомканно, звуки смешивались, рифма терялась, и на ухо лирика ложилась сплошным, сложно перевариваемым текстом), и Чанбину приходилось корректировать лирику, подстраивая под бит и читку того, кому партию планировали отдать. На первый взгляд и не скажешь, но Чанбин в голове много информации держал. Он знал особенности исполнения, диапазон до полутона каждого из ребят; помнил, как им удобнее записываться, какой эффект на чей голос как ложится. Он не меньше Чана знал привычки и предпочтения мемберов, ставших ему за эти годы без приукрас семьёй. И сейчас, вглядываясь в хаотично разбросанные по листу строки, он уже видел, по почерку определял, кому они принадлежат. —… работы мне тут — утопиться. *** Работы действительно оказалось немало. Выяснилось, что Хёнджин скооперировался над лирикой с Ликсом и Чонином, и Чанбину пришлось мучиться с текстом. Сначала Хёнджин снова до мелочей (дотошный со своей любовью к литературе до приёмов, которые хотел использовать и требовал своё хотение учесть "Обязательно — обязательно! — аллитерацию сюда вот, сюда и сюда") расписал Чанбину, чего хотел от конечного результата. Потом Чанбин, немного утомлённый этой самой дотошностью Хёнджина ("Джинни, пощади, не трещи, у меня уже ухо болит и на шею будто капает что-то" — "Что? Что такое, Бинни? Что капает?" — "Мозг, кажется, расплавился и вытекает"), выпроводил его и принялся накидывать текст. Между напряжённых бровей показались морщинки — Чанбин пытался разобрать каракули детишек. Писать лирику у них получалось всё же лучше, чем писать в целом — буквы действительно были разного размера и, казалось, принадлежали разным людям, будто они вместе, по слогам чередуя, слова писали! Но расшифровать было всё же проще, чем потом пытаться невнятные наброски по два-три слова собрать в цельный, где не теряется на полпути мысль, текст. Дети, самые натуральные! Хотя о натуральности можно было поспорить. Опять же, один только Феликс, вешающийся на Чана чего стоит! Миллионов нервных клеток Хёнджина, который слипся с Феликсом, как пельмешка, не найдя места получше в тесной кастрюльке, и ревновал теперь, когда Ликс оставлял его "чахнуть" и, подозрительно счастливый, почти светясь люминесцентной лампочкой, убегал к Чану в студию. Хёнджин любил, когда его любили, и ненавидел, когда оставляли ради других. А Феликс и не замечал его, взгрустнувшего, потухшего, за звёздами в собственных глазах. А Чанбин замечал. И Ликса, восседающего верхом на коленях Чана, широко развалившегося на диванчике крохотной студии, тоже. Про Чонина сказать нечего — ехидный, инфантильный, но добрый ребёнок. И асексуальный к тому же. Кажется, теперь асексуалов тоже относят к представителям ЛГБТ-сообщества, так что здесь тоже натуральностью и не пахнет. Хотя, кто знает, может, он сам ещё не определился, к какому из десятков нововыдуманных разрядов относится. Но влечения ни к кому у него Чанбин не замечал, и, сказать честно, иногда это было отрадно. Ну должен же быть среди них кто-то адекватный, свободный, полностью сфокусированный на себе и группе. Кроме Сынмина, конечно, которого адекватным даже с натяжечкой не назовёшь (его бешеная педантичность была похожа на помешательство, о какой адекватности речь?). Страдания длились недолго. В два дня состряпав более-менее приличного вида лирику, Чанбин вернул ответственность за трек Хёнджину (за его трек, вообще-то) и заставил его продолжать самостоятельно. Тут уж никакие уговоры не помогли — а Хёнджин, надо отметить, с удивительным рвением старался. Напрасно. Приторно нежно: "Без попыток не будет и прогресса, Джинни, а ты же не хочешь остаться ни с чем, правда? Иди, работай. И чтоб сам! Проверю,"— и буквально выпнул Хёнджина из студии. Время утекало сквозь пальцы песком. Спустя неделю Хёнджин пришёл записываться. Вообще, после утверждения поворчавшим за скрытность Чаном текста, договорились, что трек всё-таки будет общим. Решили, будет более впечатляюще и символично. Но на запись Хёнджин пришёл на полтора часа раньше остальных. Чанбин не удивлялся уже ничему, хотя даже мог понять это безобидное, слегка эгоистичное желание работать над записью одному. Хёнджин чувствовал гораздо тоньше, чем остальные, лирику, вникал в неё, в ней растворялся. Это было его детище, его исповедь, его скрытая боль и явная радость, его горькие слёзы и заливистый смех. И Чанбин втайне радовался, что ему позволено было знать Хёнджина таким: слабым и чувственным, хрупким, почти хрустальным — подуй, и крошки ветер разнесёт. А Хёнджин не смотрел на него; пел в микрофон, заглушая всё вокруг наушниками на полголовы, слыша только мелодию, ради которой последние недели спал и ел, ел и спал, лишь бы скорее в неё окунуться. Видео смонтировали быстро. Взяли нарезок с шоу, фотографий, завертели, замудрили, и вот вам — клип готов, пожалуйте. Релиз успел аккурат к Новому году. Нежная, трогательная вышла песня, баллада почти что. Фанаты отреагировали сразу: полились нескончаемые восхищения, слёзы, ответные обращения, и снова письма, письма, письма… Чанбину даже неловко как-то стало — ни с того ни с сего ошарашили стэй, довели фандом до ручки, а сами радовались, как дети провёрнутой втайне от матери шалости, и улыбались, сияли, горели. И вправду, дети. А Чанбин смотрел на Хёнджина и сам кричать был готов. Хёнджин цвёл ярче вишни в весну, хохотал, расслабленный, отпустивший груз вины и обиды, закончивший свою исповедь, поднявшийся с колен и снова бегущий, не смотря под ноги. Запинающийся, чтобы когда-то снова упасть, разорвать ноги в кровь, и ползти, рваться, бежать и бежать. Снова и снова. "I wanna love." Ребёнок думал, что хочет любви. Но сердце трепыхалось, чтобы любить. *** — Эй, тебе телефон к ладони припаяли что ли? Мне вызвать техника? — скучающе уточнил Чанбин, пробегаясь пальцами по острому плечу. Голая кожа пузырится тут же: от прохлады ли сквозняка, от жара чужих касаний? — На тройничок я не соглашался определённо. А у Хёнджина улыбка не хотела покидать губ. Он лежал спиной к Чанбину, по пояс укрытый лёгким одеялом, но не чувствующий холода — горячее тело греет. Лежал и пялился в экран, лихорадочно листая комментарии под клипом на ютуб, поглощая их десятки, сотни в минуту. Волосы тяжёлые разметались по подушке, под головой — рука Чанбина, а вторая всё вырисовывала узоры от локтей до шеи и вниз по лопаткам. Щекотно. До сводящей зубы нежности приятно. И внутри чувства переполняют: и готов вскочить и прыгать по комнате, и упал бы в спячку на неделю, и наелся бы вредностей до отвала, и снова изматывать бы себя тренировками готов. А от комментариев — не оторваться. Чанбин хватает телефон и откидывает на тумбу. Тот грохочет о дерево мебели, но под колючим взглядом перевернувшегося Хёнджина уже не важно, даже если экран треснул. Чанбин улыбается так, что скорее лицо треснет. Хёнджин хватает его за шею и надрывно шепчет. — Наглёж! Ты что себе позволяешь, свинолик? — показательно гневно, но глаза блестят отнюдь не злостью. — Ты вообще сейчас пойдёшь отсюда, а то я о твои кости почти режусь, мечта остеолога! Когда жрать начнёшь нормально? — притворно возмущается Чанбин, укладывая руки на талию Хёнджина. Тот уже нависает сверху, волосами отделяя их лица от комнаты — и всего мира в целом. — А что мне жрать, если менеджеры снова посадили на витаминную диету, а Минхо — на салфетную? Сам-то есть успеваешь со своим тупым графиком в студии? Ой как сомнева-а-аюсь, — шипит в ответ Хёнджин. Между лицами — несколько сантиметров. Жарко. — Опять липнешь, пиявка. Тот раз тоже был последним, кажется? — язвит Чанбин. Не подумал. У Хёнджина враз лицо меняется на удивлённо-потерянное, глаза снова с блюдца. Но он тут же берёт себя в руки. — Предпоследним. Сказал же. Губы Хёнджина на вкус вишня — наверное, опять стащил у Феликса гигиеничку. Полные, мягкие, обволакивают трепетно, но крепко, ощутимо. У Чанбина мышцы сводит, как сильно он этих губ ждал. Он целует, как всегда аккуратно, но грубовато, пальцами перебирает светлые волосы на затылке Хёнджина, и хватает, тянет, грозя снять скальп. Нежная сила, крепкая нежность. А Хёнджин везде: кроме него ничего нет больше перед глазами, заполняет всё собой, мелькает всюду, живёт картинкой у Чанбина под ресницами, а того в дрожь бросает от смелых касаний этого бесовского отродья. Руки Хёнджина везде, руки Чанбина везде, и тянут, гладят, давят, щиплют, сминают. Губы Хёнджина везде, Чанбина — тоже, и целуют, ласкают, оставляют наливающиеся кровью метки, прикусывают, подчиняют. — Это точно последний раз? — когда дыхания не хватает и приходится судорожно глотать воздух, чтобы скорее вернуться к тёплому желанному телу, тихо спрашивает Чанбин. — Последний...— шепчет Хёнджин, улыбаясь так ярко и касаясь губ так невесомо, что Чанбин ему, конечно же, верит.