Сборник недописанного

в Вегасе были ночи, в которые мы с ним отмечали очередную пьяно—разъяренную выходку его отца он приходил ко мне домой, совершенно молча ложился рядом, мы открывали по бутылке пива и курили сигареты одну за другой — накидываться не хотелось. рукава его свитера или моей кофты задирались, и я видел, как всеми космическими оттенками цвела его тонкая кожа — я старался не допускать лишних резких, острых движений, чтобы лишний раз не задеть его ссадины. мы редко говорили об этом. я не задавал вопрос, считая это бестактностью (конечно, глупо было так думать, мы были как братья, даже ближе, ни о какой тактичности не могло идти и речи), а он, в свойственной ему манере, и не начинал этой темы. лишь сильно напившись, он мог поднять разговор, показать все шрамы, рассеченную ногу или разбитые логти. лишь сильно напившись, он в принципе мог начать рассказывать что-то такое свое. в наших отношениях, мы оба понимали, что друг другу наседать своими проблемами не имеет смысла — рядом друг с другом нам как раз таки светили те яркие звезды, задавая нам повод для завтрашнего дня. мы не хотели терять времени и редко говорили о каких-либо проблемах, нет, мы доверяли друг другу и рассказывали всë так или иначе. но мы пытались отвлечься от всего серьёзного и ранящего находясь рядом. я же, заядлый нытик, считал, что мои «проблемы» по сравнению с его проблемами — чушь. и спустя только десяток лет я узнал от него, о чем я говорил ему по пьяни, о чем я и не подозревал. он вечно припоминает мне мои провалы в памяти под алкоголем. но несмотря на всë, даже в молчании нам было хорошо рядом друг с другом. и да, я слышал, что если с каким-либо человеком нет напрягающей тишины, и даже в молчании вам комфортно — это явно не какой-то неважный человек. и в такие дни, перед тем, как он всë-таки уходил, мы стояли и долго всматривались друг в друга. в конце концов, он, нежный, лишённый внимания котенок аккуратно приливал ко мне, и я, мгновенно почувствовав ответственность за этого зверька, прятал его в своих объятиях от всей нашей песчаной улицы, от всех этих бесстыдных звезд, от безнадёжной луны и блядских фонарей, что так киношно-завораживающе освещали его лицо, оставляя сотни отблесков в его тьмущих глазах. мы молча расходились, я порывался пойти с ним, но он, давая понять, что это будет лишним уходил один. растрёпанные ветром и пропахшие дымом, кудри застилали его лицо, а заплетающиеся, явно болящие конечности, ковыляли в конец улицы, к умирающему, частенько пустующему дому.