Сборник недописанного

я лежал в предсмертной бреду, и в моей разбитой, тяжело соображающей голове вдруг всплывали те, краденные и деленные на двоих, сигареты ксандры, вынюханный викодин, который мы тщательно делили пополам, чтобы угасило нас одинаково. смешные мои протертые носки и ободранные рукава его футболки. зацелованные им мои костяшки пальцев. то как он кривился от боли, когда я, забыв о ссадинах, пинал его в бок. сначала мне явилась мама, я задумался о том, была бы она рада, что я, ненадолго, но был не один. что ушла она из моей жизни не за просто, а за появление в дальнейшем его. я подумал о том, что без него бы умер намного раньше, будто давая маме ответ на её несуществующий вопрос. но мама наверно и вправду меня услышала, и фигура её стремительно ушла от меня, торопясь, будто хотела донести кому-то, что сын вот-вот умрет. последние письма лежали под пустой рюмкой, шелестев от сквозняка. одно из них будто хотело улететь далеко-далеко, ведь то сокровенное, что хранилось в нем, копилось в моей голове столько лет и после — наконец-то дошло бы до адресата. весь стыд и бред. все мечты и несказанные ему слова. он был неотъемлемой частью моей жизни, и тогда, думая, что он мертв, и что картина потеряна окончательно и безвозмездно — смысл жизни изшел уже в предел. всë мое содержание, что осталось после взрыва нестерпимо катилось лишь к одному — к концу. столько лет существовать с бесконечными тщетными попытками свести свою жизнь в ноль, это было уже невозможно. я устал. я так устал. устал чувствовать вину, наказывать себя за то, что тогда не умер. испытывать стыд за себя, каждый день и каждый час. все те чеки на пять нулей, званные ужины и деловые встречи не то слово, что выматывали. ежедневные дорогущие костюмы, рубашки и жадные химчистки. со времён вегаса в моем гардеробе не было ни одной футболки, кроме пижамной. и так же со времен вегаса у меня ни осталось ни одной здравой мысли, кроме извечной, съездающей глубоко изнутри, тоски. тоски по тому, что так резко и необдуманно забрало у меня то жёлтое такси. веки стали неистово тяжелые, руки онемели. близится конец глаза закрываются темнота это конец