Химия

***

      Если, однажды, вам доведётся приехать в штат Огайо, в котором нечего делать, забейте на Колумбус и доберитесь до Кливленда. В Кливленде тоже нечего делать, зато «нечего делать» в Кливленде можно делать с огромным удовольствием. Будет место в первом ряду озера Эри с лучшим видом на рок-н-ролльный зал славы. Ещё в Кливленде хорошо умирать от белкового отравления в любом из ресторанов. Моллюсков тут жарят, парят, тушат, пьют сырыми и запекают в печах, их посыпают солью, розмарином и перцем, заливают лимонным соком, и удобряют таким количеством пармезана, что даже макаронники сочтут это вызовом. Впрочем, так просто сдохнуть в Кливленде вам не дадут, потому что городская клиника неотложной помощи, раскинувшаяся на несколько гектаров вдоль Авеню Евклида, случайным образом оказалась лучшей в США ещё в XX веке и по сей день не сдаёт своих позиций. Сюда влиты субсидии размером с правую, печально известную башню-близнеца, а коридоры озарены не только лампами, но и светилами науки с их эго, раздутым до величины левой башни. Каждый час, проведённый в этих стенах без страховки, стоит так дорого, что это можно приравнять к премиальному эскорту. Но всё меняется, если ты – дерьмо на государственном пособии или твоей жизни грозит опасность. Потому что опасности в кливлендской клинике любят даже больше, чем пьяный совет инвесторов на День Благодарения. В некотором смысле в этом месте развернулся последний оплот сопротивления божественному промыслу. Здесь его презрели и нарушают на каждом шагу, спасая жизни, списанные великим провизором. Мать всегда говорила, всё в руках Господа, а ещё была еврейкой, но недолго – ему как раз стукнуло шесть, когда она скончалась со всей нерушимостью веры и точно в день его рождения. Так себе праздник вышел, он не оценил. Оказывается, если делать вид, что рака груди не существует, никому не говорить о диагнозе и прописаться в синагоге, то болезнь не сбежит в ветхозаветном страхе, она разъест изнутри, прорастёт метастазами в лёгкие и отправит в путешествие с билетом в один конец. Отец будет безутешен на камеру, как и полагается сенатору штата Коннектикут, а дома станет говорить в два раза меньше обычного. В их с папашей случае в два раза меньше обычного – это примерно ноль. Но он всё равно ему благодарен, там обширный список: за деньги – много денег, за Йель, за регби и баскетбол, за первую тачку, за то, что вытащил из тюрьмы в сраной Оклахоме, за все уплаченные штрафы, за ту пощёчину, когда его чуть не отчислили, и за то, что вовремя умер, не увидев падения Дональда Трампа с Олимпа, куда его тушу втянула вся республиканская партия. Он прочитал ему дивную эпитафию. А потом нажрался, как свинья, и засветился на страницах газет и в сети. Стримить из пяти ночных баров плохая идея, когда ты – сын сенатора, выигравшего на выборах, но проигравшего инсульту. Интересно, не отыщи его Уокер в том, последнем из кабаков, и не усади с собой в такси, под каким мостом Хартфорда он бы уснул в алкогольной коме?       – Что ты прилипла? – Язык водит хороводы, но завтра он вгонит в себя убойную дозу витамина В и будет в норме. – Нахрена явилась? Везде ты. Одна ты. Задолбала! Ты меня задолбала, Вики!       – У тебя отец умер, а я об этом из новостей узнаю.       – Ну надо же! Точно помню, я уведомил тебя официальным извещением на надушенном пергаменте с сургучной печатью! Затуманенным разумом он полагает, что она волновалась. Он ведь мессенджеры заблокировал и на сорок три пропущенных вызова болт положил. А ещё она вроде как его девушка. Или как называют тех, с кем очень классно трахаться, поэтому ты не трахаешься ни с кем другим?       – Смотри вправо.       – На кой чёрт?       – Тебя сейчас вырвет.       – Предпочту твои коленки. Но на коленки не вышло, Уокер распахнула сумку со всей щедростью, а такой дамочке он не в силах отказать. Поэтому, пока блевал в её Prada, просветляясь желудком и разумом, готовился выслушать порцию упрёков. Но в ответ донеслось «Она всё равно мне не нравилась».       Ему это нравилось. И Виктория ему нравилась. Блять, больше, чем нравилась. Скажи ему кто в 2017-м, что эта Барби со своими ленточками, ободочками, блестяшками – не первокурсница на ночь, он бы втащил этому кому-то. Проходная же девица, издалека видно: она ржёт, как лошадь, у неё рабочий рот и сиськи при ходьбе подпрыгивают. У неё даже имя «Вики Уокер», как у какой-нибудь порно-актрисы второго дивизиона – Луна Стар, Лоли Липс, Пейдж Оуен. Вот и Вики Уокер туда же.       – Кто-кто её мамаша?       – Ребекка Уокер, помощник сенатора Куни из Монтаны, - в братстве «Череп и кости» гремит эпикурéйский пир, грозящий перерасти в вакханалию.       – Который продул республиканцам?       – Да, демократ, чей мандат отозвали. Ости тянет бурбон из своего бокала с королевским видом. Она из тех женщин, время с которой приравнивается к крещению. У него у самого был «период Ости», он так его называл. Это когда засыпаешь с ней, просыпаешься с ней, а, в довесок, передёргиваешь на неё в дýше, потому что всегда мало. Теперь «период Ости» проходит кто-то из младшекурсников, он не запоминает имён. Думает просто: у Ости есть сейф, в том она хранит все, сворованные её присевшим в тюрьму батей-коррупционером бабки и симпатичный блокнот с именами тех, кого она собой покалечила. На всякий случай он всматривается в бокал в её руке: если там блеснут осколки, он не удивится, это чужие, разбитые сердца, ими она оттеняет вкус бурбона.       – Не признали.       – Что?       – Его мандат не признали, - он осведомлён лучше других, такая у него немногочисленная семейка.       Мать потащила его в синагогу лишь однажды, о чём жалела до конца дней. Назвать сына древним еврейским именем назло мужу-атеисту ещё ничего не гарантирует. Он отдавил ногу раввину, укусил за руку моэля, смевшего заикнуться про обрезание, а под занавес шабата уронил семисвечную мэнору. Так что, сыщись в кармане зефирки, вышел бы достойный пикник. Уокер отчего-то обожала эту историю, всегда хихикала, как дурная девка, клеящая своего первого мужика. Но первым он у неё, конечно, не был, в Монтане до него постарались. Ебучий случай, Монтана – это где вообще? В «Сказках дядюшки Римуса»? И что там производят кроме бобов, свеклы и кукол с вишнёвыми соскáми?       – Отойди, ты мне мешаешь! – А пьяная Ости умеет ревновать, даже если вы бывшие, что иногда спят из любви к процессу, а не друг к другу.       – Обойдёшь, не дерево! – Вики зря демонстрирует зубы. Те совсем молочные на фоне чужих, матёрых клыков.       – Выучи простое правило, сопля, в «Могиле» командую я, а ты либо подчиняешься, либо проваливаешь.       «Могила» – основное здание их братства. Годный склеп, который оброс легендами, как корабельное дно – ракушками. Ему лет двести, а по коридорам Йельского университета до сих пор ползут слухи, какие дикие ритуалы случаются в этих стенах. Ага, дикие. Жуть прямо. Гильермо дель Торро уже несётся снимать полный скрытых смыслов хоррор, потому что прослышал про того несчастного оленя. Хотя олень был давно мёртв, когда они подобрали его на магистрали.       – Не вижу причин, чтобы уходить! – Опять она. Назойливый, звонкий голос. Такие бесят. Слишком сладенькие, а он на медицинском и знает, к чему приводит гликемия.       – Причина номер один: ты тупая. – Ости абсолютно права. – Причина номер два: ты испачкалась.       – Где?       – В манде, - с этими словами брюнетка не щадит бурбон, плещет тем на одежду залётной гостьи. Спорное решение, потому что Вики было насрать, он это по лицу понял. Она какая-то шальная, не умная, не знает, что можно и что нельзя. И нарезает зал, сверкая мокрой майкой. Это простимулировало. Он догрыз соломинку в своём пойле и уже решил – он ей присунет.       После смерти матери отец никого не приводил в дом, но приводил куда-то ещё. Он знает, у того была куча любовниц. Может таскал их в апартаменты на сорок втором этаже столичного небоскрёба или крутил шашни прямо в кабинете – после той, древней истории с Клинтоном и Левински каждый конгрессмен считал своим долгом оприходовать рабочее место. Так что знакомств с потенциальными мачехами удалось избежать, зато батя заложил фундаментальную мысль: женщины – тоже средство, не конечная цель. Сейчас он думает, в этом кроется трагедия его папаши. Он по-настоящему любил маму и тупо страдал, потому что есть симптомы, против которых лекарства бессмысленны. Последний побочный эффект – смерть. К слову, он не лечится.       Незадолго до появления Уокер он чуть не попался на подсадную утку. Город, клуб, романтика. «Таинственная незнакомка» кивает на его, пахнущую роскошью кожанку:       – Клёвые крылья!       – Не я их вышивал. Ищи китайских или индонезийских детей. Она обычная, симпатичная, то, что надо, на одну ночь.       Когда дело доходит до гандона, на который он отвлекается, дамочка бормочет, что ей, видимо, пора восвояси. Это не решительное «нет», а попытка сыграть в завоевательные поддавки, он такое сечёт на «отлично» и поэтому умеет в секс по-взрослому, на уровне высшей лиги. Но на подкорке срабатывает чуйка, и он прячет свой немаленький член в штаны и уходит. Всё становится на свои места спустя неделю: женщина работает в редакции газеты и входит в ячейку MeToo. Наверное, статье следовало называться «Сын сенатора: не только судимость, но и насилие», но он не дал повода. И попрыгать на своём хере тоже не дал. Бульварная заметка получается плохой и скучной, как выкройка немодного пальто. Речь в ней идёт про золотую молодёжь, и самое уничижительное, чем в него кинули, оказалось «когда он стал раздеваться, я решила, что таким пожарным шлангом могут убить». Наверное, в её представлении факт должен был пятнать репутацию, но вышло наоборот. Девицы, от которых и раньше отбоя не было, теперь вешались гроздьями. Впрочем, в «Могиле» уже замаячили уокерские бёдра, и сильно позднее он решит, это был переломный момент.       – Твоя майка мокрая, - укуренный, слабо подкатывающий остолоп, которому нравятся хорошие девочки. С ним они ведут себя плохо.       – А твоя ширинка расстёгнута.       – Люблю, когда в трусáх всё дышит.       – Есть проблема, ты забыл надеть трусы́.       – Тебе же меньше снимать с меня в комнате этажом выше.       – И поэтому твоя пассия, похожая на регбиста, меня облила?       – Мы давно не вместе.       – А она об этом в курсе?       Виктория, конечно, не дала ему – ни в тот вечер, ни на протяжении следующего месяца, хотя он за ней мотался, как дерьмо на штиблетах.       – Эй, Непризнанная Монтана, сгоняй мне за кофе, - он преграждает путь, потому что может. У неё короткая твидовая юбка и такой же жакет, а ещё повязка в волосах. Мисс Шанель с дизайна, ни дать, ни взять, блять. Он жарит её глазами сквозь это твидовое дерьмо.       – Бегу и волосы назад.       – Ты не уточнила, сколько сливок. – Теперь он прибивает её к шкафчикам, нависая. Его рост позволяет проделывать и не такие фокусы.       – У тебя что, спермотоксикоз, как в школе?       – А ты уже в школе ножки раздвигала?       – Ой, иди в жопу! – Вики юркает под локтем и усвистывает, виляя попкой.       – Зря подсказываешь.       Тогда он решает разузнать, кто её трахает. Потому что, с головы до пят, Уокер похожа на девчонку, которую шпилят.       – Какой Энди?       – Тоже на медицинском. Но он первокурсник. Лохматый такой, у него спортивная квота.       – Звучит приговором. – На стипендию берут любую шваль. – И она с ним спит?       – Ты хочешь ей вставить или ты влюбился? – Хмыкает Ости, умудряясь знать всё и обо всех. – Нет, не спит. Но подкатывает свои яйца со времён сентябрьской истории с бурбоном.       Подтверждение находится быстро. Они в одном из баров близ Йеля из тех, что сразу заявляют в меню студенческие акции и принимают документы о совершеннолетие, даже если те нарисованы от руки.       – А вот и патлатый, - горячо, в самое ухо подсказывает брюнетка. – Наскрёб денег, чтобы выгулять свою зазнобу.       – Убогие, - поддакивает он, пялясь во все глаза. Нет, она ему не интересна, просто слишком пиздатая для хмыря в серых спортивках.       – Ты смотришь.       – Естественно я смотрю, он ей рот слюнявит, не могу же я пропустить такое зрелище, - своё пиво он опускает слишком громко, от чего Ости улыбается, поднимаясь из-за столика. – Куда ты?       – Уронить занавес над мизансценой. Не могу же я позволить своему лучшему… - она облизала слово до буквы, - …мужику страдать. Поцелуй прерывается опытной скандалисткой. От цунами-убийцы по имени Ости Крюгер не придумали спасения. О ней не сообщают по городской связи и не дают предупреждения в новостях. И он понятия не имеет, что брюнетка говорит Уокер, но позволяет себе скотски радоваться, когда та выскакивает вон в слезах, кидая кучерявого удода. Он вообще себе многое позволяет – например решать, с кем ей целоваться.       По Монтане видно, она – не приютская сиротка. Годные шмотки, правильный мейк, лодыжки блестят эпилированным глянцем. Но всё равно не из их теста, сколько не мой и не скобли. Никаких летних каникул в Пенсильвании, никакого гольфа в Саутгемптоне, никакого кокаина в Канкуне. Иногда, проходя мимо и намеренно задевая плечом, он чувствует, что от неё до сих пор пахнет кукурузными хлопьями.       – Ты себя ведёшь, как плохой старшеклассник, запавший на главную девственницу школы.       – Уверен, она не девственница. – С ними много возни. И мазни.       – Попробуй дёрнуть за волосы, вдруг сработает, - хихикает Крюгер.       Он затаскивает Вики в постель под Хэллоуин. Всё красивенько, по-голливудски: они сосались в темноте кампуса, где гремела вечеринка, пока он не усадил её на подоконник. На Уокер стильное платье с глубоким вырезом – с глубоким всем. Она откидывается назад, позволяя стянуть декольте на талию и распробовать её грудь. Она громко стонет, когда его зубы проходятся по соскý. А ещё она выбивает раму слишком старого Йеля – последние лет сто тот предпочёл бы не любовников, а покойников – лежат себе спокойно, никуда не дёргаются, не торопятся, не то, что непризнанная дочь.       – Кокер Викториэль, слон в посудной лавке – твой родствен…       – Бежим! – Она хватает его татуированное запястье и тянет за собой. А он достаточно ею пьян, чтобы не сопротивляться.       Её комната, предсказуемо. Но антураж устраивает. Это на тысячном сексе нужно что-то выдумывать, проявлять фантазию, а для первого раза сгодится даже чулан – и без декораций интересно. Её соседку он знает. Да, блять, все знают Мими Мармонт. Это она – законодательница шуток «утрý слёзы долларовыми пачками» и «извини, сегодня не приду, нужно помешать деньги в деньгохранилище, а то они снизу гниют».       – Господи, и ты туда же, - Мими качает головой, глядя на парочку, - когда он тебя бросит, избавь меня от нытья, Вик, - и выходит за дверь, приложив створку.       – Значит ты всех бросаешь?       – Я ни с кем не встречаюсь.       – А чего ко мне прилип?       – Мне нравится, что ты постоянно влезаешь во всякое говно.       – Например?       – Слышал про ту историю с полицейским участком.       – Меня подставили!       – Ну да, ну да, - ему надоели разговоры, и он притягивает её за холку, проталкивая язык в распухший от поцелуев рот. Почему Уокер не предупредила, что целуется на удивление хорошо? Жадно, грязно, словно сожрать готова. – Либо раздевайся, либо я ухожу, - он отрывается с явной неохотой, но в эту пошлую романтику пора кончать. – Потому что я тебя хочу.       – Ну и уходи, - фыркает Непризнанная Монтана, скидывая платье.       Он никуда не ушёл. До самого рассвета убеждался, ни фига она не девственница, а горячая штучка, каких поискать. Сначала на кровати. Потом у стены, заставляя Вики Уокер демонстрировать свой лучший прогиб. А к утру она так сосала ему, что хотелось поверить в бога, в чёрта, в Кришну, в Яхве – во что угодно и никуда не уходить.       – Уокер, - он без сил, - ты – знойная. – Зрачки сузились от оргазма, и он знает, что его радужки сейчас наркоманские, хотя не курил и не нюхал. Выебать её – лучше крэка. И теперь он лежит с глазами, напоминающими разбавленный вискарь или ссанину в пластиковой бутылке дальнобоя, и мысленно всё ещё видит её рот. Тот был распахнут до немоты, пока она кончала.       – Не знала, что у тебя столько татуировок, - она сидит на кровати рядом и рассматривает каждую.       – Звучит обидно, я думал, ты из тех, кто ходит поглазеть на меня без майки на стадион.       – Ты очень много о себе думаешь.       – Возможно, я подумаю и о тебе. Разок-другой. – Три-пять-сто. Его злит сама мысль, что появится кто-то ещё, кому она станет так лихо подмахивать задницей.       Когда он вспоминает ту историю со статьёй, он вспоминает отца. В принципе, он часто его вспоминает.       – Можешь держать свой член в штанах? – В его сторону летит газета.       – Нет, - честнее некуда. – И я не спал с этой журнашлюхой.       – Единственная хорошая новость на сегодня. Ты – не конченный идиот.       – И я тебя люблю, пап. Пока была мать, она служила скрепляющим материалом семьи, он понимает это сейчас, по прошествии лет. Добрая, романтичная, богобоязненная, а ещё себе на уме. Отец определённо ценил эти качества. Это он тоже понимает по прошествии лет.       – У нас был просто секс, Уокер-покер. – Ему не нравятся девчонки типажа его матери, что радует. Эдипову комплексу не из чего прорасти. Но Виктория тоже не по масти, вся – слишком неправильная что ли, вот только он никак не может сформулировать, что не так. Просто Монтана – не та, о которой стоит думать. Неудивительно, что он только о ней и думает.       – Мы переспали с неделю назад, и ты посчитал нужным найти меня и озвучить очевидную мысль? – Она приспускает очки для плавания, топчась на кафеле студбассейна. – Пожалуйста, отстань. Всё было супер, но давай мы не будем орать об этом на весь универ.       – Тебе не идёт шапка для плавания!       – Никому не идёт шапка для плавания, - он ныряет, краем уха разбирая её реплику.       А потом рассказывает в «Черепе и костях», что ебёт её и теперь это его тёлка.       – Ты охренел?! – Снова лента в волосах. До того стянута, что кажется, что тоже орёт.       – Как ты нашла мою спальню?       – Спросила у коменданта, где проживает адское трепло!       – Нет, благословенного Дино Френка Густафссона отселили отсюда ещё в прошлом году, - положим, они не поделили территорию, и пришлось объяснить по-простому, с помощью вправляемого вывиха челюсти, чья эта зона обитания. И чей прайд.       – Что? – Вики растерялась. – Кто это?       – Мой сокурсник и бывший сосед.       – Какого хрена я только что слышала?! – Она, видимо, поняла, что стоит в дверном проёме и кричит на мужчину в одном полотенце, поэтому зашла внутрь. Славно. Славная.       – А что ты слышала?       – Что? ЧТО?! Что мы с тобой… - полотенце упало. Он этому поспособствовал. – Замечательно! Что тебе от меня нужно, а? Что ты хочешь?       – Тебя хочу, - лента лишняя, поэтому он прижимает Викторию к стене и стягивает ту с блондинистых волос.       – А как же «у нас был просто секс»?       – Я соврал, - хрипло, очень хрипло, но её и без того повело. Пусть не втирает, что не ждала этого. У неё даже бельё одного цвета, так поскандалить не приходят.       Они тогда и начали трахаться, как сумасшедшие. В хвост, в гриву, при любой погоде, словно в пубертате и стоит двадцать четыре на семь.       – Добро пожаловать на финал чемпионата по баскетболу между «Бульдогами» и «Бейлорами», - в центре зала, на выдвижном подиуме, замерла ректор Мисселина Сэловэй. Удобные туфли, неудобный характер. Её ненавидит весь Попечительский Совет, включая тех, кто давно выбыл из университетских делёжек и заседает в Конгрессе. Но есть нюанс: в равной степени эти люди обожают Мисселину, потому что для своей деточки, а никак иначе Йель она не воспринимает, та с мясом и кровью выбивает любые дотации. – Перед тем, как начать свою ежегодную унылую речь, хочу сказать, что, если во время моего выступления у кого-то зазвонит мобильник, я его конфискую. Потому что мне нужен новый телефон.       – Мать твою, детка, они уже начали! – Он долбит её в мужской раздевалке, в душевой, отдалённо различая голос ректора.       – А мы ещё не кончили! – Уокер в его руках, скользит по кафелю, приподнятая и насаженная, и кусает в шею. В зверских попытках оттяпать от его черепов, шипов и роз добротный кусок, она всасывает кожу и задыхается своим «О! Мой! Бог!» на повторе - тугая и мокрая. Да, он – её бог, его всё устраивает.       – Мисс Монтана, - ей не хватает воздуха, и она откидывается назад, жадно глотая тот рывками, - замолчи-и-и…       Ему нравятся закрытые женские рты и нравятся кляпы. Он не любит, когда ему лезут в пупок и в душу, а высшая степень его доверия – дать облизать яйца. Однажды он жарил Викторию прямо в склепе без презерватива и кончил той за кромку чулок. Когда они высохли, она ходила так весь день, чтобы он ёбнулся от восторга. Юбка-карандаш, колготки – если задрать первое над вторым, будет разорванное полотно капрона и полное отсутствие трусов. Он тогда не мог думать ни о чём и ни о ком другом – это бодрило, как его член в её заднице. А сейчас ему тридцать три, стукнуло в минувшем апреле. Это возраст Христа, в котором требуется переосмыслить бытие или как там в этих Заветах писано? Но переосмыслять не хочется, у него ощущение, он сделал это раньше. То ли когда не стало отца, то ли когда Уокер бросила его. Он ничего не почувствовал, совсем ничего. Это испугало.       – Я так больше не могу, - она замедлилась.       – Окей, поза наездницы – не твоё, - у неё хрупкое тело, про такое говорят – тонкокостное. Но Непризнанная Монтана крепче любой тёлки, сгорающей под ним или на нём. Он полтора года её на прочность проверяет.       – Ты не понял, - секса не будет. Становится ясно, когда она слезает и ложится рядом. – Мы почти не разговариваем с тех пор, как не стало твоего отца.       – А что мне тебе сказать?       – Можешь поплакать на моём плече.       – Я уже плакал. Мне не понравилось.       – Лю… знаешь, нет! – Она вскакивает и становится серьёзной и важной. Строгая училка. Ему нравились строгие училки в старшей школе, они выглядели соревнованием. – Ты – без пяти минут врач, но тебе самому нужен врач!       – Мне нужна ты, - в груди свербит неприятный червячок. И этот глист уверен, если она выйдет за дверь и утопает в ночь, они уже не сойдутся.       – Для чего?       – Не знаю, - он разводит руками, полагая, что голым, с эрекцией, выглядит до нелепости смешно. – Мне с тобой хорошо.       – Боюсь, в этом вся проблема, - она одевается очень быстро. Она всё быстро делает. И он никогда не поймёт, куда она опаздывает. Однажды он сказал ей, что спешить – это очень по-нищебродски, что королевы не торопятся. А она охамела, выдавая «Это потому тебе нравятся шлюхи, а не королевы?». – Мне с тобой больше не хорошо.       – Чего тебе надо? – Становится страшно важным остановить её. Уже полгода между ними нарастает снежный ком недоговорённостей, и сейчас наступает точка невозврата – лавина готова их погрести. – Чего тебе нужно? Денег? У меня теперь столько денег, что я могу купить весь калифорнийский квартал между Брэджелиной и Уиллом-грёбанным-Смитом, и приветствовать их чашкой кофе и косяком по утрам. Или ты кольцо на палец захотела, Уокер? Не рановато ли? Может хотя бы Йель закончишь, дизайнер-галерист?       – Скажи пожалуйста, в чём я провинилась? – Она смотрит этим своим особенным взглядом, который он привык называть убийственной нежностью.       – Ты. Ни в чём. Не. Провинилась. – Уже сто раз ей это говорил, пока отношения портились и тухли, как вчерашний обед, забытый в микроволновке.       – Я тебе не верю. Ты винишь меня в том, что не попрощался с ним. Винишь в том, что я вырубила твой телефон и тебе не дозвонились из скорой. Ты не успел, не прилетел вовремя, и теперь жаждешь моей крови.       – Если я кого и виню, то только себя.       – Да за что?!       – За то, что позволил себе потерять голову, пока в башке моего папаши царствовал инсульт!       – Прости меня, - она снова внезапная. Внезапно падает на колени рядом с ним, севшим на кровать, хватает за руки и начинает покрывать ладони лихорадочными поцелуями, частя своё «прости».       – Потому что «что»? Потому что больше так не будешь? – Он кривится, думая о себе, как о цирковой обезьянке. По щелчку пальцев этой девчонки он готов сделать почти всё – улыбаться на камеру или жрать бананы.       – Да, потому что больше так не буду. – Монтана встаёт. – Я больше никогда не причиню тебе боль, потому что я ухожу.       – Куда? – Тупой вопрос. Он, в общем-то, понял.       – Я устала. Я попыталась. Моя совесть чиста. Я больше не могу сражаться с твоими ветряными мельницами. Все эти попытки разговорить, весь игнор… это бесполезно. Разберись в себе, а там будет видно.       Как, впоследствии, покажет будущее, идея оказалась провальной. Он вообще перестал что-либо чувствовать, потому что уверился, когда тебе безразлично, тебе не больно. Сначала, в Хартфорде, его, выпускника Йеля, закручивает вихрем первой практики. Потом появляются новые женщины, иногда тех несколько за ночь. Когда ожидание её пьяной смски перед рассветом с коротким «Спишь?» становится особенно тягостным, он смотрит в зеркало, приподнимает левую бровь и ухмыляется – это его самый выигрышный ракурс, хотя у красивых любой ракурс – выигрышный. Немощь злит. Он неспособен отпускать ничего, что ему дорого. В силу возраста он не просёк этого с матерью. Но с отцом и с Уокер ставка сыграла по полной. Он слишком наблюдателен, у него феноменальная память, поэтому он постоянно прокручивает в голове детали – розовое платье на его выпускной и очередная лента в беспорядке локонов, она сделала какой-то переливающийся маникюр и всё тыкала им в лицо «Смотри, это кошачий глаз!».       – Бли-и-ин, глубоко-о-о… - она стонет, и порнуха на огромной плазме вторит в унисон. В кадре в два ствола жарят какую-то девицу, преподнося это инцестом с братьями-близнецами.       – Не гони, что тебе не нравится, - у неё ноги до ушей – до его ушей, и его пятерня, втиснутая ей в челюсти. Когда он кончает ей на живот, то думает, что не готов делиться Викторией даже с собственным клоном.       Он любит сериалы двухтысячных. В них одинокие, белые, гетеросексуальные мужчины способны обкашлять вопросики без небинарных трансгендеров и воинствующих феминисток. Ему нравится думать, что он тоже такой, пока не накрывает пониманием: она – есть, а он – не есть, он какой-то недееспособный, сломанный. Потому что не может ни номер её набрать, ни с днём рождения поздравить. Спустя ещё два года она выпускается из Йеля, сосватанная в нью-йоркскую галерею искусств. Может мама Монтана постаралась, а может Уокер – гений, а он не распознал. Только, в сухом остатке, улетает она, не прощаясь. Наверняка сложила свои вещички за пять минут и была в аэропорту раньше, чем тот построили. Он продаёт дом отца, когда находит там её сорочку. Сорочка тут, а Вики – в творческой параше, называемой светским обществом. Имение давно следовало продать, потому что в нём не осталось ничего и никого значимого. Но он вывозит все вещи, что ему важны. То есть вообще всё.       Состояние бати успешно приумножено, он правильно вложил деньги в IT-сферу. Поэтому риелтор в Кливленде хлопает белесыми ресницами, удивляясь:       – Такой большой особняк у озера для вас одного?       – Планирую привезти на лето скромную мумбайскую семью из пятнадцати человек. – Что за идиотские вопросы от того, кому платят? У него рояль отца, три мотоцикла, фарфор его матери, коллекция пластинок и жестяных подносов Frisbie’s, а ещё огромное, нарывающее от Уокер самомнение. Это всё нужно где-то хранить.       Они встречаются полгода назад, в Нью-Йорке. Виктория открывает выставку современного искусства «Malbona», это на Эсперанто, он загуглил. Переводится, как «плохое, никудышное», но, глядя на экспонаты, он думает, кто-то украл картину или скульптуру с постамента и водрузил кирпич с отпечатком башмака.       – Какой гениальный образчик экзистенциальности апофеоза влияния каменных джунглей на смысл истинного, человеческого бытия, ранее гармонировавшего с парадигмой самой природы! – По соседству восхищается мужчина в пенсне. Он не видел пенсне примерно никогда лет и рассматривает то с куда бóльшим любопытством. – Вы согласны, молодой человек?       – С тем, что у вас нет вкуса? Согласен. – Теперь он знает, зачем рядом с экспонатом стоит метровая табличка. Тут либо читай задумку «творца», либо ширяйся в вену тем же.       Вероятно, современное искусство родилось внепланово, как выкидыш. Кого-то стошнило между рубенсовскими женщинами и жирными херувимами из мрамора, а другой счёл ход гениальным маркетингом и основал новую веру. В рамках этой религии некоторые чихать хотели на художественную ценность монументальных ангелов и демонов, щедро раскиданных по мировым музеям, и присягнули на верность окуркам, собранным за углом и сдобренным жёлтыми брызгами. Как врач он уверен, это не Фанта.       Выяснить, где Монтана снимает жильё, не составляет труда. Это приличный, дорогой квартал Верхнего Вест-Сайда, утыканный крохотными квартирами-ульями. Он её так и представлял: конура с претензией для провинциальных дизайнеров, журналисточек, метящих в гущу событий, или гомиков, которые спят и видят показы Тома Форда. Гостиная, спальня и никакого намёка на уют, кота или диван, удобный до безобразия. В большой комнате выход на кованый балкон с французскими окнами – их она не запирает. Украшением служит полупрозрачный тюль, который колышут все деньги этого города. Он успевает оценить внутренности в ожидании Виктории, потому что вторгся по пожарной лестнице. На туалетном столике крема, духи, косметика. А ещё там лежит подаренный им браслет Тiffany. Вульгарная, громоздкая вещица. Вики визжала от восторга, когда он протянул ей бирюзовую коробку.       – Чем я выдал свою Силу, Викторианакин Скайуокер? – Она приезжает с выставки ближе к полуночи, а он сидит в темноте и раскачивается в кресле, закинув ноги на стол. Монтана включает свет, скользит невидящим взглядом и идёт в спальню.       – Ты пахнешь.       – Я мылся.       – Речь не об этом, – шелест ткани даёт понять, девчонка раздевается. – Ты вкусно пахнешь, так что я тебя учуяла.       – Некоторые болезни тоже вкусно пахнут, – всегда млел от её наготы и сегодня – не исключение. Поэтому и стои́т в дверях комнаты, сверля глазами. – Дифтерия пахнет печеньем, щитовидка – крахмалом, учащённый сердечный кровоток – чёрной смородиной, а от диабетиков инсулинового типа несёт яблоками.       – Скучала по этой романтике, – она устало, но искренне хихикает. – Но мой парень скоро придёт. Так что проваливай.       – У тебя нет парня, - он улыбается.       – С чего такая уверенность?       – Одна зубная щётка, в шкафу только женское, под раковиной отвалилась ручка ящика, холодильник отсутствует, как класс, из напитков вода и долбанная Кола, от которой, однажды, ты заработаешь гастрит, а в прикроватной тумбочке вибратор, - он улыбается шире.       – И его подарил мой парень, потому что часто ездит в командировки!       – Был бы парень, была бы весёлая коробка с игрушками всех цветов и размеров, - улыбка ослепительна: она ведь шарит, про какую коробку речь, - а дилдак у тебя один и покупала ты его сама. – Верхняя пуговица рубашки. Ей, вон, зябко, стоять в беленьком бельишке, а он – джентльмен и готов раздеться рядом. – Никто не придёт, Уокер-соккер. – Вторая пуговица рубашки. А где вторая, там и третья.       – Мы почти четыре года не виделись, не общались, ни словом не перекинулись! И вместо того, чтобы поздравить меня с успешной выставкой, ты просто влезаешь в мою квартиру?! – Она заалела. Дьявол, какая же она красивая! – Почему ты не выберешь какую-нибудь другую свою бывшую, чтобы врываться к ней?       – Потому что я уже выбрал тебя, - когда он падает на коленки, крепко взяв её бёдра в ладони, у него сходятся все решения и все параллели.       – Даже не вздумай мне отлизывать, - Вики щекочет шёпотом меж лопаток и приподнимает ногу, чтобы ему было проще. – У меня есть вибратор, я зову его Квентин. Мы с Квентином и без тебя справимся!       – Квентин не в форме, - от запаха и вожделения осязаемо трясёт, - я вынул из него батарейки. Это была лучшая ночь, а значит последняя.       Он как-то сразу это понял, когда она проснулась, а он всё ещё пялился на Викторию. Что он ей скажет? А, главное, зачем? «Извини, я игнорировал тебя всё это время, потому что боюсь привязанности»? Она логично ответит «Тогда пошёл в жопу». Окей, он поимеет её в узкий анал, пока она не обкончается, не найдёт припрятанные сигареты или травку и не сядет курить с самым серьёзным видом, чтобы припечатать его «Теперь точно пошёл вон». Или объяснить ей более подробно, мол, смотри, я так-то не самый влюбчивый мужик на свете, а ещё сложный, с гиперфиксациями, а не только теми порочными извратами, которые тебе нравятся; и каждый раз, когда кто-то становится важен, он берёт и умирает, так что ты правильно от меня ушла, а я правильно тебя не искал, можно сказать, жизнь тебе спас, так яснее?.. Ему нравятся непонятые герои в произведениях, у них серая мораль, а он любит серый цвет. Поэтому просто уходит, кидая своё «покеда». Когда он думает, в чём его хýева проблема, проблемы нет. У него не случалось историй с дядей-растлителем или домашним насилием, где отец поколачивает мать и его, до кучи. Друзья не погибали от передоза и не падали с яхт в пасти хищников где-нибудь на Лонг-Айленде, потому что у всех у них зубы толщиной с родительские кошельки, а это больше чем у акул. Но он всё равно какой-то мятежный, недолюбленный. Бунтарь без бунта. Как-то, на втором курсе, он играл в «Русскую рулетку» в «Могиле» чисто ради поржать. Сам притащил пушку и пустил её по кругу, как проститутку. В барабане не было ни одного патрона, но, когда очередь дошла до него, вставил пулю и крутанул на удачу. И в рот засунул, и курок нажал, потому что на публику, с вызовом, а у него никаких сомнений, умрёт он нескоро. Ости, конечно, пресекла забаву, когда первый выстрел прозвучал в холостую. Она вообще толковый друг, просто с вагиной. И как-то так получалось, что только с Уокер он впервые понял, что такое счастливое спокойствие. Не пресное, не сухое, не как после сорока лет брака, а бесоёбское умиротворение. Даже день запомнил, когда это случилось, потому что сама Вики потом про этот день все уши прожужжала «Ты помнишь, как я на Галльярде рыбачила?». А он не в Альцгеймере и не в деменции, такое не забыть: замахнулась удочкой, зацепилась крючком за шорты и сама себя уронила в озеро. Возможно мозги – это не её. Шорты тоже лишние. Когда, сильно позже, она лежала на пледе голой, а его голова покоилась на её коленях, он впервые подумал, что на красивое можно засмотреться, но влюбляются всегда в изъяны. У Уокер есть безобразный шрам от удалённого аппендицита, и он тащится от этого битого пикселя. Идеальная картинка – плоская, как на экране, а шрам её развиртуализирует.       – Я хотела с тобой переспать.       – А я хотел спиться к двадцати семи, - пальцы касаются её груди, сжимают. Мужские ладони горячие и сиськи у неё тоже горячие. Виктория привстаёт на локтях, позволяя солнцу стать участником их разврата, и превращает сцену в импровизированный тройничок.       – Что ж, я удачливее, - ему нравится, как от его рук млеет её голос. – Я хотела переспать с тобой с первой минуты, как только увидела. Но знала, что если дам сразу, то оно всё тогда и закончится.       – Это начало твоих будущих мемуаров? «Охота в Конгрессе или исповедь голд-диггерши»? – Пока её пальцы в его волосах, она может признаваться даже в убийстве Кеннеди. Он её не выдаст.       – Я не хотела стать самолётной девушкой!       – Как насчёт порочной стюардессы?       – Боже, какой же ты баран, я не об этом! – Щелчок по носу. – В самолётах всё одноразовое – еда, посуда, стаканчики. И самолётные девушки – тоже на разок. Я не хотела стать такой, и всё-всё о тебе выяснила ещё недели за две до «Могилы». Это ты думаешь, что та встреча была первой.       – Виви Уокерштейн, ты можешь хранить молчание, но всё, что ты скажешь, может быть использовано против тебя, - макушкой он сильнее трётся о её ладонь. – У тебя есть право на адвоката. При отсутствии адвоката штат Коннектикут предоставит тебе государственного правозащитника. Также у тебя есть право на один телефонный звонок и право на один глубокий минет.       – Минет? Новый пункт в «Правилах Миранды»?       – Социальная уравниловка. Землю – крестьянам, заводы – рабочим, SOS-отсос – женщинам!       – Я всё обдумала. Я тебя люблю. Вау. Он схлопывает челюсти быстрее, чем оттуда вылетит полная дичь. Он думает, эта дичь будет похожа на соболезнования. Он размышляет, какие ещё есть ответы на «я люблю тебя» кроме «и я тебя». «Я знаю» это слишком всрато или сгодится? По крайней мере всяко лучше, чем «и ты тоже?!». В тот вечер он не упускает ни одной возможности упустить возможность.       Рабочий день врачей высшей категории начинается в клинике с девяти, но он на особом положении. Вообще-то у него специализация нейрохирурга, ибо ничего престижнее ещё не придумали, поэтому он не приезжает к девяти, не приезжает к десяти, не приезжает к одиннадцати. Он приезжает к полудню и паркует свой Дукати среди унылых Фордов и Хонд, как залётного богача в нищем гетто.       – Стоять! – Управляющий клиникой собственной персоной. – Ты время видел?       – Счастливые часов не наблюдают, - пришлось растянуть губы в приветственной улыбке. Он думает, в адрес этого немца, Герхарда, та смотрится людоедской.       – Меня мучает один-единственный вопрос, - мужчина с заметной сединой начинает ласково, но это обманка – мягко стелет, жёстко спать.       – Меня мучает изжога. Теперь, когда мы поделились переживаниями, я покину этот кружок анонимных признаний.       – Меня мучает один-единственный вопрос. – Герхард преградил путь на лестницу, повторяя мысль. – Ты должен был либо сторчаться в Пуэрто-Рико, либо заседать в Сенате. Как ты здесь оказался? Почему врач?       – Люблю нарушать правила.       – У тебя дар, - укоризненно потрясли башкой в ответ, - дар и поганый характер…       – Дар и поганый характер? Что это, восьмая книга про мальчишку-волшебника? – Он попробовал обойти управляющего справа, но, несмотря на небольшой рост, тот оказался прытким и тут же сместился в сторону.       – Шестая смотровая, пациенты ждут. Отработаешь часы в поликлинике, возьми дело. На тебя трудятся четыре прекрасных доктора…       – Они мне не нравятся.       – Ты сам их нанимал!       – Ну ма-а-ам, - самая милая моська, - можно мне солдатиков вместо машинок?       – Сестра Лора, дайте доктору карточки пациентов из шестой смотровой.       – Я буду жаловаться в профсоюз.       – Да хоть Папе Римскому.       – Я напишу заявление о харасменте. Я расскажу, что перед вами опасно наклоняться за мылом. Я всем открою глаза, в чьей домашней коллекции хранятся видео колоноскопии!       – И халат надень. От чего-то больным не нравится, что у их доктора сатанинские черепухи на шее и имя… - в сердцах Герхард сплюнул, видя, как удаляется спина в кожаной куртке. У бога исключительно дерьмовый вкус на всё, что зовётся справедливостью. Выдать диагностический талант сыну покойного сенатора, похожему на голливудского бандита? Это шутка? Вычурный мажорчик, по которому текут бабы, рассекающий по кливлендским дорогам на байке. У него наверняка миллион штрафов и никакого плана на ближайшую вечность. Тьфу! В клинику вбухано столько денег, что её планировка может соперничать по эргономике с NASA. Всё тут скроено для удобства, словно коридоры хотят стать сутью дружелюбия. Прямо шепчут, смотри, какие мы комфортные, тут тебе точно помогут, здесь светло от тёплых, электрических лампочек и до чистоты стерильно; сюда не пролезет никакая скверна, бактерия, религия, смеющие порочить силу разума и скальпеля. От этих мыслей он всегда приходит в восторг. Яркие абажуры, пропитанные антисептиком простыни, зелёные стены, потому что, однажды, кто-то соврал, что зелёный успокаивает. Но у его демонов зелёные глаза с виноградины, и здешние стены для них – как тряпка тореадора. Не успокаивает, будоражит.       – Вы опоздали.       – А вы потолстели, - он заглянул в папку, - миссис Сандерс.       – Я беременна! – От злости женщина в смотровой краснеет.       – Примите мои соболезнования. Другие жалобы будут? – Халат он накинул, но только на плечи.       – Извините, а вы точно доктор?       – У меня есть эта красивая бумажка из Йельского Университета в нарядной рамочке, если вы об этом. Дама помялась, наглаживая свой живот. Месяц шестой-седьмой, не меньше.       – У меня проблема… необычная проблема. Со зрением, - она выдохнула и наклонилась с кушетки, чтобы прошептать со всей таинственностью. – Я. Вижу. То. Чего. Нет. Он скопировал движение и тон:       – Я. Смотрел. Этот. Фильм.       – Мой бывший, он – отец ребёнка, - иронии женщина не заметила, - мы расстались ещё до того, когда стало известно о моём положении. Ну и у меня… знаете, был ещё один вариант с Питом… запасной вариант! Пит – хороший парень, у нас случалось пару раз. Я сказала, что это он – отец, а он позвал меня замуж.       – Отпускаю вам грехи ваши. Что-то ещё?       – А теперь я везде вижу Гилберта! Своего бывшего! – Она была готова расплакаться. – Но не в том смысле, что мы сталкиваемся на улице. Я его дома вижу, словно он… словно он – призрак!       – Всё понятно, - шумный хлопок медицинской карты, которую закрыли, - вам нужен другой специалист. А, может, исповедник.       – Нет, доктор, нет, - пациентка интенсивно замахала руками, - я читала в сети! И про психозы беременных, и про шизофрению, и про наследственность!       – Супер! – С притворным радушием воскликнули в ответ. – Интернет и сериалы – и мы, врачи, уже ни к чему.       – Послушайте, я вижу только его и только дома, когда супруг на работе!       – У вас муки совести или завёлся вор. Покайтесь мужу, проверьте замки́.       – Гилберт не может залезть в нашу квартиру! – Она явственно всхлипнула, доставая телефон, - потому что Гилберт в Австралии, работает по контракту. Вот, смотрите! – На экране высветилась страничка Инстаграм, где замелькали свежие сториз с узнаваемой сиднейской оперой. Врач, выглядящий кем угодно, только не врачом, прищурился, прикидывая что-то в уме:       – Ваша страховка покрывает МРТ головы?       – Да.       – Прекрасно. – Он встал и тут же распахнул дверь, - каталку сюда, немедленно! Сложный, клинический случай! – И весомый повод скинуть других пациентов в соседнюю смотровую, чтобы позалипать на бейсбольный матч в Рентгенологии. Спустя час ему нравится идти к себе и думать, что у него особая резиденция в клинике, собрание трёх помещений. Этакий пентхаус среди рядовых кабинетов; клумба с единственной розой в садах Чудовища. В минувшее Рождество кто-то повесил на дверь табличку «Добро пожаловать в Ад. Радуйся, ты всего лишь посетитель». Он прикрутил табличку намертво и отказался работать, когда ту сняли, пока, скрипя зубами, Герхард не вернул её обратно, матерясь отборными, немецкими хуями. В свой день рождения он разбил стекло между лаборантской и комнатой совещаний.       – Зачем ты разбил стекло? – Снова управляющий.       – Настроение было такое.       – Какое?       – Настроение разбить стекло.       – Скажу, чтобы заказали новое.       – Если сюда поставят целое стекло, я и его разобью.       Осколки изящно застряли в раме, превращаясь в картину. В современное искусство. А искусству он не чужд, он трахал галеристку.       – Собрались как-то флеболог, кардиолог, педиатр и волосатый поц в одной комнате… - дверь он толкает ногой и тут же понимает по кофейному смраду, у его команды ланч.       – Дайте ему энергетик, пока он не достал наши куклу Вуду и не начал в них тыкать.       – Никак не отпустишь мысль, что в тебя я не тыкал, Мими? Хочешь поговорить об этом?       – Пончик тоже дайте, - неловко крякнул Энди, зачёсывая кудри назад.       – Ой, фу. Ты не в моём вкусе, не подлизывайся.       – С предварительными ласками покончено? – Ости – островок спокойствия и безмятежности. На неё эти штучки и раньше не действовали, а с годами там наросла броня и семь дополнительных фунтов веса, которые она считала лишними, а все остальные – нет.       – А где, собственно, флеболог? – Четвёртый отсутствовал. – Я помню его златокудрым мальчишкой, вот таким… - рукой он изображает рост крохи и скупую слезу одновременно, - …в Йеле бегал.       – Мой муж, - зверски скалится Крюгер, - в отделении Скорой. А мы, - она снова делает этот жёсткий акцент, - всю квалификацию растеряем, если продолжим сидеть без дела.       – У меня во дворе есть прошлогодняя листва. Можешь сходить и сжечь. – Он приземляется в своё здоровенное кресло. Оно кожаное, оно огромное, оно крутится. А ещё он был божеством убедительности, когда объяснял Герхарду, почему больнице нужен этот монстр седалищных нанотехнологий за тринадцать тысяч баксов. – И да, Ости, моя психика едва закончила стирать воспоминания о вашей с Густафссоном свадьбе, а ты снова бьёшь по-больному.       – Коллеги! – Дино влетел в помещение, размахивая папкой, - у нас есть дело! Оно настигло меня в фо… ох-о-хонюшки! – Ему выставили подножку, пока, размашистым шагом, блондин мчал к столу.       – Охохонюшки? – Он округляет глаза. – Ости, просто признайся, когда вы трахаетесь, твой муж это стонет?       – Слушай, ты!..       – Посмотри сюда, - он перебивает, обращаясь к Дино, - обычно здесь висит бейдж, - нет, не висит: бейдж в опале вместе с медицинским халатом, - и на нём написано «Глава диагностического отделения». Поэтому, есть у нас дело или нет у нас дела, буду решать… Но Мими опередила, зарываясь в папку, рухнувшую по центру. А потом толкнула ту в его сторону с поражённым, вытянутым лицом:       – Ты возьмёшь это дело. Он бросает короткий взгляд на обложку, где выведены имя и дата рождения. Он мысленно досчитывает до десяти, чтобы восстановить пульс. Он возьмёт это дело. В реанимационном отделении своя концертная программа. Ударные задаёт ЧСС, на правах виолончели – показатель сатурации. В оркестровой партии не заявлен аппарат ИВЛ, но он всё равно стоит рядом, на стрёме, как престарелый музыкант, которого стали подводить пальцы. На ней не очень много трубок, она же «стабилизирована» для транспортировки. Но это не мешает ему диагностировать собственный ушиб лёгких, которые не справились с вдохом.       – Я писала тебе на мейл, номера у меня не было, - гневно и уничижительно восклицает Ребекка Уокер. Очень эффектная женщина, однажды сказал его отец. Теперь он думает, это просто синоним слову «сука». – Авария. Полгода назад. Минивен на трассе.       – Я не читаю почту.       – Мы по всем прошли, - женщина разводит наманикюренные ладони в стороны и превращается в орлицу над орлёнком. – Хорсли в Мейфилде, Дункан Уэтенгейм, потом ещё этот… Боб Торби в…       – В Истбруке, - Дино – само участие. У Густафссона это в крови, его обожают пациенты, - пойдёмте, сенатор, - ого, она уже сенатор – важная, как рождественская индейка, - я помогу оформиться в регистратуре. Едва дверь палаты закрывается, Энди сжимает пальцы ног, укрытые пледом:       – Привет, Виктория. Вынужден признать, ты умудряешься выглядеть шикарно в любой ситуации. Словно в подтверждение рот у Непризнанной Монтаны открывается, и Мими по-матерински хватает салфетку:       – У неё слюни текут. Я вытру.       – Естественная реакция на меня, - его колотит. Он – один – до сих пор у самого выхода, привыкает к зрелищу, которого не должно быть. А ещё эти ладони… параша, а не ладони, потому что дрожат пиздейше. – Завтра приду в шортиках, она вообще нас затопит. – Чтобы скрыть собственный ужас, он тянется к карточке пациентки, но Ости быстрее.       – Что у нас тут? Вегетативное состояние, отсутствие моторики, никакой мозговой активности… ну, положим, мозговой активности у неё и раньше не было… Семь врачей за полгода. Все однозначны. Перед нами овощ, коллеги. Возможно, спаржа. Однажды он думал про своё чутьё, которое всегда выручало, и решил, что чуйка - его Шерлок. Герхард назвал это даром, а отец никак не назвал, закатил глаза на фразе «Я пойду на медицинский», лишь спустя продолжительную паузу выдавив из себя «Хотя бы в Йель, у тебя талант». Он даже из детства помнит это материнское «Ты такой смышлёный», «Ты всегда спрашиваешь, почему и от чего». Со своей нерушимой верой она считала, что это благословение. Он не разделяет восторгов о своём гении, но уверен, в волосах Виктории не достаёт ленты.       – Привет, Уокер, - нейрохирург склоняется над её пустым лицом, непривычно лишённым косметики. Из роскоши там одни впалые щёки, покрытые трещинками губы и никакого смысла. Но он ловит её взгляд, движение ноздрей и этого оказывается достаточно, чтобы под рёбрами защекотала чуйка. – Мне говорят, что ты – спаржа, - он восторженно скалится и щурит свои миндалевидные глаза, - и что тебя следует оставить мочиться в катетер, - ни разу не сказка про Спящую Красавицу, - но, на твоё счастье, я кое-что слышал о Синдроме Запертого Человека. «Люцифер, помоги мне!».