Иначе и быть не могло

— Кто там был? — Ирина крутилась около зеркала, радуясь отражению — так удачно брюки с завышенной талией скрыли несколько лишних сантиметров в её объёме. Звонок в дверь и энтузиазм, с которым Кривицкий поспешил открыть её, насторожили, но оторваться от созерцания женщины в зеркале оказалось выше сил Павловой, поэтому она обошлась лишь лёгким повышением голоса. — Это ко мне, всё нормально, — заверил её мужчина, когда осторожно захлопнул дверь. Сам он давно был собран и только томился в ожидании, ходил из комнаты в комнату, поглядывая на часы и подгоняя Ирину. Не изменяя вкусам в одежде, сегодня Кривицкий надел серый классический костюм-тройку — в клетку, конечно. Нельзя сказать, что он отличался удобством и комфортом, однако такой презентабельный внешний вид оценила дама его сердца — пожалуй, это было главным. А такой женщине нужно непременно соответствовать. — Что значит «это ко мне» в моей квартире? — она не упустила шанса сыронизировать. Несмотря на лёгкую тревогу, поселившуюся в сердце с момента первой трели будильника, сегодня её преследовало желание шутить, смеяться, радоваться и быть счастливой. Впервые за такое долгое время — быть счастливой, а не казаться. Улыбаясь своим мыслям, Ирина всё перебирала защипы на брюках-палаццо цвета молока и не заметила, как в дверном проёме спальни, опершись на косяк, замер Кривицкий. Его глаза медленно скользили от ступней в белых лодочках выше — по обволакивающей ноги светлой ткани, которую так хотелось ощутить под своими пальцами, ещё выше… А выше пока не было ничего, кроме невесомого, такого же белого кружева, тонким слоем прикрывающего грудь, и элегантной нитки жемчуга. Он успел забыть о том, с какой целью шёл в комнату, когда Павлова, наконец, сама обнаружила его присутствие и подняла глаза, возвращая Кривицкому дар думать и говорить. — То и значит, — он подошёл ближе, вставая за её спиной и отпечатывая на обнажённом плече короткий поцелуй. Отражение в зеркале, такое красивое, как самый сладкий, но болезненно разбивающийся поутру сон, забирало их взгляды в свой плен. Теперь эти грёзы стали реальностью. Глядя через стекло в сияющие нежностью женские глаза, Геннадий протянул вперед руку с небольшим, аккуратным букетом. Белые розы, фрезии и эустома складывались в прелестную композицию, своим видом напоминающую паре из зеркального отражения о значении сегодняшнего дня в их судьбе. — Надеюсь, тебе понравится. — Гена! Красота какая, — Павлова перехватила букет из его рук и поднесла к лицу, пряча в цветах мечтательную улыбку, вдыхая их лёгкий аромат, — но зачем? Я же уже вышла из возраста, когда это было интересно, — к ней вернулась привычная строгость, когда воспоминания недельной давности показали сюжет, где в кабинете за чашкой кофе они с Кривицким договаривались обойтись без всякой тематической атрибутики. В особенности — без гостей, нарядных машин и букетов. — А как я оставлю невесту и без букета? Нехорошо… — он нехотя отошёл от своей без пяти минут жены и опустился на кровать, составляя компанию её воздушной блузке и пиджаку от стильного костюма, с азартом наблюдая за её манипуляциями у зеркала. — Теперь же мне придётся его в кого-нибудь кинуть, — Ирина озорно усмехнулась, забирая с кровати блузку. — Кину в Фаину, когда придём. Что думаешь? Геннадий закатил глаза, но поддержал её игривое настроение тихим смешком. — Нет, уведёт тебя ещё. Лучше не связываться, — продолжала она. — Нине отдам. Точно. — Я думаю, что если ты сейчас не оденешься, я не удержусь… Я-то не против, но ещё десять минут у зеркала и мы опоздаем, правда, — Кривицкий заворожённо следил, как изящные пальцы стали ловко справляться с бесчисленными мелкими, почти невидимыми застежками, и самодовольно улыбался. — Декольте у вас, Ирина Алексеевна, конечно, что надо. Это для меня такая красота? — Сильно не обольщайся, — оборвала его Павлова, — посмотрим по поведению. — Я буду послушным, — Геннадий засмеялся и, когда она наклонилась за пиджаком, потянул за руку к себе, оставляя на её губах нежное касание своих, стараясь удержать равновесие. — Ты же сам меня и отвлекаешь! — едва удержавшись на ногах, чтобы не лечь, возмутилась Ирина. — Всё-всё, буду ждать тебя в гостиной, — он поднялся, забрал букет и направился к выходу из спальни, не отрывая взгляда от её глаз, которые смотрели на него с лукавым упрёком. — Слушай, какой у тебя одеколон вкусный, — она повела рукой, подгоняя к себе воздух от следа, где только что прошёл мужчина. — Так ты и подарила на Новый год! — прокричал он из гостиной. — Да? — удивилась Ирина, накидывая последнюю деталь своего торжественного образа. — Недурно, недурно… Наконец, когда две пуговицы на молочном пиджаке без труда подчинились её рукам, Павлова сделала два шага назад, чтобы последний раз перед выходом оценить роскошь своего вида. Где-то на задворках сознания промелькнули картины прошлого: её пышное, многослойное платье с объёмными рукавами, а рядом — Павлов; её кружевная, фатиновая, блестящая глупость в виде платья с фатой, а рядом — Алеников. Сейчас же из зеркала на неё смотрела совершенно другая женщина. Но дело ведь не в брючном костюме, в котором она без раздумий решилась провести этот знаменательный день своей жизни, хотя его роль тоже нельзя было преуменьшить. Он отражал её характер, состояние, взгляд на эту жизнь с высоты прожитых дней и обстоятельств вместе с молодостью души. А в том дело, кто теперь стоит рядом с ней. И делит постель холодными ночами, и готовит блины в утренней суете, и не забывает кормить Кота, и разминает плечи после тяжелых, многочасовых операций, а после — целует, шутит и больше никогда не позволяет думать о чем-то плохом. Казалось, все планеты над головой совершили какой-то предназначенный судьбой круг и встали на свои законные места, даря ей что-то очень важное. Душевное равновесие — вот что было в её образе, в её глазах, в её мыслях. И всё-таки эти мысли сегодняшним утром изредка подкидывали что-то предательски неприятное. Ирина боялась ошибиться, боялась снова довериться, открыть свою душу. Слишком часто обжигалась, но сама себя лечила, поднималась и шла дальше — лимит был исчерпан. Сегодня — её последний шанс найти себя, успокоиться, любить и быть любимой. Решительно отогнав непрошенные переживания и тревоги, прихватив белый клатч, Павлова вышла в гостиную, где на кресле, кажется, успел придремать Кривицкий. — Пойдём, муж! — Ну пойдём, — наповал сраженный красотой вида, открывшегося в дверном проёме спальни, Геннадий театрально схватился за сердце, а другую ладонь тыльной стороной опустил на лоб, выражая свои восторженные эмоции, — жена.

***

Как это традиционно происходит — то, чего вы в напряжении и предвкушении ждали так долго, пролетает за считанные минуты. Только в сравнении с упущенными по молодости и глупости тремя десятками лет, несколько месяцев ожидания после подачи заявления оказались сущими мелочами. Больше они о потерянном времени не вспоминали. Необъятная толпа весёлых гостей следующей пары прошмыгнула мимо них в зал, и Павлова остановилась на широкой парадной лестнице перевести дух. Кривицкий, почувствовав, как из его руки выскользнула её ладонь, обернулся. — Что-то случилось? — он и сам не до конца осознавал их новые статусы. — Случилось, конечно, — она поджала губы, пряча улыбку. Только глаза сияли ярче обычного, и ничто не могло бы скрыть этого блеска. Немного помедлив, посмотрев на него, растерянного и непонимающего, Ирина выставила перед ним правую руку, шевеля пальцами. На безымянном почти забытым ощущением вновь сверкало золотое кольцо. Только сама она глядела на него, не как на символ неволи — «лишний фиксатор». А как на давнюю, теперь осуществлённую мечту юной, наивной Иры Егоровой. «По любви» у неё получилось не сразу, «раз и навсегда» — тоже не вышло. Пролила немало слёз и не одну ночь заглушала подушкой рыдания, но неизменно, пусть где-то и очень глубоко в душе, практически невидно и неслышно, верила. И хотелось бы признать, что дождалась. Кривицкий, блаженно улыбаясь, облегчённо выдохнул и тоже протянул ей в ответ правую руку, сплёл пальцы и поднёс к своему лицу, прижимая к щеке — вместо любых лишних слов. Сдерживая беспечный, счастливый смех, Ирина опустилась на пару ступений, чтобы оказаться с ним на одном уровне, обхватить его лицо тёплыми ладонями, — как часто любил делать с ней он сам, — и в который раз за сегодняшнее утро украсть поцелуй. — Так бы и стоял здесь с тобой… — Пойдём, не будем мешать молодым и счастливым подписывать себе приговоры, — она легко сбежала по оставшимся ступеням вниз и встала у массивных дверей, дожидаясь Кривицкого. — Что же ты сама так охотно его подписала? — он удивленно повёл бровями, открывая перед ней дверь на улицу. — Я, конечно, птица вольного полёта. Но тебе трудно отказать, — Павлова остановилась у фасада и завела руки назад, прогибаясь в спине, подставляя лицо свежему майскому ветру. — Как же сегодня хо-ро-шо! — Вот как! Внесу в список личных побед, — он тоже поднял взгляд к небу. Маленькие пушистые облака, подгоняемые дыханием весны, неторопливо плыли по бескрайнему голубому простору вдаль, отбрасывая тени на город. — А что мне твои победы? Это я сама, между прочим, всё решила ещё на пятом курсе, — хитро прищурив глаза, она ткнула Кривицкого в грудь, невзначай напоминая о чём-то. Геннадий, кивнув головой и едва слышно хмыкнув, оставил её иронию без ответа. Кажется, именно подобные реплики двумя годами ранее служили тревожным звонком к началу словесных баталий. Рисковать не стоило. — Ну что, любимая работа ждёт? — когда лирическое отступление кончилось, бодро отозвалась Ирина. — Ир, какая работа? Мы вообще-то сегодня законно отгульные, — он искренне, всем сердцем надеялся, что эта женщина продолжает развлекать его своим чувством юмора. — Отгульные, не отгульные, а мы с тобой не в поликлинике работаем, где всё стабильно. Нужно забежать на час-другой. — Здравствуйте, приехали… — А что ты хотел? Вернуться домой и завалиться спать? Ресторан всё равно на вечер заказан. Пойдём пешком, прогуляемся, тут всего-то ничего идти. Чем руководствуются молодожёны, когда выбирают ЗАГС? Расположением в живописном уголке, красивыми интерьерами для будущих фотографий? Павлову это нисколько не заботило. И даже близость к дому не имела для неё принципиального значения. Дворец бракосочетания на Малом Харитоньевском переулке, от которого до института Склифосовского, действительно, как рукой подать, словно был создан для пары хирургов-трудоголиков. Странно, что Кривицкий не дошёл до этого умозаключения путём индукции. — Не спать, но… Я поражаюсь! «Час-другой» — это нужно умножить на десять. — Ну не злись, не злись, — она взяла новоиспеченного супруга под руку, прижимаясь к плечу, и засмеялась его возмущениям, — смотри, здесь суд за углом. Никогда не поздно. — Ну уже нет, Ирина Алексеевна, теперь-то ты от меня не отделаешься. Не успели они пройти и пары улиц, как их приподнятое настроение, радостный лепет и беспечные улыбки нарушились раздающимися из-за дома пронзительными женскими криками и шумом автомобильной сигнализации. — Господи! Как же это… — ветер доносил лишь обрывки фраз. — Скажи мне, что это не то, о чём я думаю. Пожалуйста. Вот только не сегодня, — очнулась Павлова. — Надейся, — скептически ухмыльнулся Кривицкий. — Пойдём, ты же хотела на работу. Они свернули за угол, рассматривая открывшуюся взгляду картину. Смятые машины, перевёрнутая скорая, битое стекло, толпа любопытствующих зевак — всё это за годы трудовой деятельности Ирина уже видела неоднократно. «Но какого чёрта именно сейчас?» — фоном проносилось в спутанных мыслях. — Что произошло? — Павлова обратилась к первой встретившейся на пути женщине, и, как оказалось, попала в цель. — Мы… Мы с мужем вышли из машины в магазин, возвращаемся, а тут… Просто на глазах какой-то идиот сметает скорую, её переворачивает, она отлетает к нам… Господи, если бы мы сидели внутри! — Хватит! — вероятно, муж, стоящий позади, попытался призвать её успокоиться. — Ты на людей посмотри! — и он указал на газон, где неподвижно лежал молодой мужчина. Вернее, измазанное кровью тело было похоже на молодого мужчину. — Кто-нибудь скорую вызвал? — гневно процедила Ирина. Толпа с телефонами в руках начинала нешуточно раздражать. — Гена, звони! Стоят, смотрят, как на кино, — не дождавшись ответа, она дёрнула осматривающегося неподалёку Кривицкого. — А вы в МЧС! — Звоню, звоню… — Геннадий успел неоднократно пожалеть, что они завернули к этому дому. Но клятва Гиппократа не позволяла поступить иначе, ведь так? — Он что, сам из машины вышел и лёг здесь? — не долго думая, подтянув широкие брючины, Павлова опустилась на корточки к парню. — Да нет, его ребята вытащили. Там ещё девушка осталась. Это же этот, шумахер недоделанный! Ну как так можно… — женщина вновь принялась причитать, активно жестикулируя. — Я ног не… — резво начал пострадавший, но резкая боль вынудила его зашипеть, переходя на сдавленный шёпот, — я ног не чувствую! — Даже в самых дурацких фильмах говорят, что никого нельзя трогать! — отодвинув край его футболки, Ирина аккуратно ощупала область ниже пупка. — Чувствуешь? Он отрицательно покачал головой, но когда её пальцы стали продвигаться выше, к грудной клетке, вскрикнул, инстинктивно хватая женщину за белый рукав пиджака, оставляя на нём алый отпечаток. — Чувствую! А вы кто такая? Павлова, не ожидающая подобного выпада, вздрогнула. — Заведующая экстренной хирургией в Склифосовском. Сейчас скорая приедет, и поедем ко мне в гости. — Серьёзно? Прямо заведующая? — парень хрипло засмеялся, хмуря лоб. — Нет, шучу. Мимо проходила, из ЗАГСа, стало интересно — вот и подошла поглазеть, — съязвила Ирина и, вспомнив о букете, который положила на землю позади себя, подняла цветы, демонстрируя мужчине. — Извините, — он скосил глаза на теперь уже красный её рукав. — Тошнит и голова раскалывается. — Ещё бы, — гематома на скуле и напряженная мускулатура шеи подтвердили ей и без этого очевидные догадки. — А это, — Павлова выставила перед собой предплечье, рассматривая новый «узор», и едва заметно усмехнулась, — пустяки… С недавних пор не очень-то и люблю белый цвет. — Девушка без сознания. Пульс слабый. Дальше никак не подобраться, — констатировал подошедший Кривицкий в аккурат, когда спасатели припарковались у дома. — Это моя жена! Спасите её, пожалуйста. Я просто отвлёкся на неё, я не хотел… — Спасут, — машинально ответила Ирина, но следом осознала жестокость своего обещания, — не делайте лишних движений, пожалуйста. — Она сжала веки, надеясь, что происходящее ей снится или, может быть, всё ещё является последствием её аварии, её больного воображения? Кажется, не в этот раз. И она ухватилась за предложенную мужем ладонь, поднимаясь. — Что со скорой? — Не знаю, там вообще никого не видно и не слышно, — Кривицкий обречённо выдохнул, — ты же видела: всё вверх дном. Павлова отыскала в списке контактов Нину, мгновенно набирая номер, переферическим зрением замечая суетящихся спасателей, прибывших фельдшеров, полицейских. — Где вас носит… — злилась на всех, злилась на себя, злилась на человеческую глупость и её страшный исход, злилась на это сумасшедшее утро. — Нина! Кто свободен? Едем. Готовьте операционные, — когда Дубровская, наконец, ответила — говорила быстро, отрывисто, не давая той сообразить, почему вместо торжества в честь знаменательного события Павлова звонит ей, требуя готовности принимать ДТП. — Везите потом в Склиф, там уже ждут, — прокричал Кривицкий медикам. — На первый взгляд — черепно-мозговая и повреждения поясничного отдела позвоночника, — потирая рукой щеку, забывая о макияже, добавила Ирина подбежавшему к ним фельдшеру. — Чёрт… — она опустила глаза на свою пятёрню, где отпечатался слой пудры. Геннадий вымученно улыбнулся, привлекая её к себе под руку, а она лишь устало уткнулась ему в грудь, с досадой понимая, что их тихий праздник ушёл в небытие, а безумный день только набирал обороты.

***

Из последних сил пересекая порог родного кабинета, Павлова всё же добрела до любимого чёрного дивана и рухнула в его объятия. — Знаешь, Гена, а всё-таки ты был прав, — она сложила руки на груди, рассматривая потолок, — лучше бы мы пошли домой спать. — Видишь ли, Ирочка, иногда ко мне стоит прислушиваться, — уголки губ Кривицкого довольно приподнялись: нечасто эта женщина признавала правоту за кем-то, кроме себя. — Ну ладно, не зазнавайся! — Ирина улыбнулась, чувствуя, как он опускается на другую половину дивана, укладывая её длинные ноги себе на колени. — У нас не могло быть иначе, да? Адекват — не наш формат? — Ничего… Всё упущенное наверстаем, а сегодня ты, я и твои доблестные подопечные спасли жизнь четырём «фартовым» жителям столицы, — отчего-то его ровные, размеренные интонации убаюкивали, расслабляли её, как и ладони, успокаивающе, нежно, едва касаясь, гладящие ноги. А с рабочего стола на них смотрели бесчисленные, разноцветные букеты этих подопечных, которые, конечно, давно всё прознали об их совместном отгуле. И которые практически всем составом встречали их в приёмном отделении, раскрыв рты и выпучив глаза, искренне не понимая, что происходит с начальством и почему они здесь. Особый фурор, несомненно, произвела Павлова, которая влетела в холл в слегка окровавленном пиджаке и со словами «Жду вас в первой операционной!» вручила Дубровской свой белый букет. Потом ей, конечно, пришлось объясниться, выслушать немало лестных слов и пожеланий от коллег и, подобно Баскову в Кремле, собрать все возможные и невозможные цветы. А потом они с Кривицким ещё три раза были в операционной. Как назло, будто пол-Москвы сговорилось и решило сегодня проведать неотложку. Поэтому сейчас стрелки настенных часов, как и сумерки за больничными окнами, твердили им о начале девятого. О бесконечном и одновременно так быстро пролетевшем их дне, о пропущенном ресторане и о смертельной усталости. — Сейчас я переоденусь, и поедем, — оповестила Геннадия Ирина, приподнимаясь на локтях. — Вызвать такси? — на автомате поинтересовался он, но когда Павлова подняла на него недоумевающий взгляд, осёкся. — Что? — Стесняюсь спросить, а были другие варианты? — давясь смехом, она не без усилий поднялась с дивана и подошла к шкафу, распахивая его и снимая с вешалки свой новый, но уже потрёпанный жизнью и вызывающий жалость костюм. Кривицкий, словно прочитав её мысли, встал и закрыл дверь на ключ. — Нет, просто решил уточнить, — кажется, он не оценил её шутки. Молча возвратился на диван, следя за действиями Ирины. — Я уже успела подумать, что ты прогуляться хочешь. Со мной. В таком виде, — ситуация развеселила её, отгоняя усталость на второй план. Павлова вновь, как и утром, предстала перед ним в бюстгальтере и, наплевав на блузку с немыслимым количеством пуговиц, просто накинула сверху пиджак. — Ира, ты знаешь, что ты жестокая? — раздосадованно взвыл Кривицкий. — Ну так же нельзя! Целый день только и делаю, что смотрю, как ты то одеваешься, то раздеваешься… Ирина повернулась к нему передом и мужчина не смог сдержать улыбки — так забавно она выглядела в своём удлинённом пиджаке и зелёных брюках от хирургического костюма. — А ты не смотри. — Садистка! — окончательно утратив веру в справедливость жизни, Геннадий обречённо потупил голову. Её брюки прошелестели вниз, и в следующую секунду в Кривицкого прилетела какая-то маленькая вещица. — Дарю! — кокетливо усмехнулась Ирина, натягивая уже другие брюки. Он не сразу собрал расфокусированный взгляд. Покрутил в руках тонкую полоску кружева, усыпанную мелкими жемчужинами, и, засмеявшись, узнал в ней подвязку невесты. — Ты не только жестокая, но ты ещё и провокатор! Пока утративший дар речи Кривицкий размышлял, Павлова успела одеться и вернуться к нему на диван. — Я просто женщина, — как-то философски изрекла она, заводя руку ему за голову, привлекая к себе и невесомо прикасаясь горячими губами к щеке. — Ты моя любимая женщина, — поддерживая её настроение, он уткнулся носом в светлые волосы, пахнущие притягательной смесью пачули, розы и ванили. Его тихий, тёплый голос, говорящий о таком интимном, важном, нужном и приятном, мигом лечил любую усталость и печаль. «Всё вышло так, как должно было быть…», — думала Ирина то ли о сегодняшнем дне, то ли обо всей их жизненной истории, пока Кривицкий ласково перебирал её волосы. — Так что насчёт… первой брачной ночи? — он осторожно прервал её внутренний монолог. — Обязательно, — кивнула Павлова, сплетая их пальцы в замок. — Сейчас мы приедем домой, ты заваришь мне ромашковый чай — и себе тоже, если хочешь, конечно. Мы как напьёмся! Потом пойдём в спальню, ляжем на свежую, прохладную постель, ты обнимешь меня, я положу голову тебе на плечо, и мы будем спать не меньше, чем до середины завтрашнего дня, — сладко зевая, она даже прикрыла глаза от удовольствия, веявшего от описываемой картины, — и не пойдём ни на какую работу… Кривицкий глуповато улыбнулся, осознавая, что, скорее всего, это и была жизнь, о которой он мечтал. Хотя почему «была»? Она только настала.