осколки

лето. вечер. холод. ещë не стемнело окончательно, но согретые севшим солнцем люди уже ëжились от бегающих мурашек. внизу, во дворе, последних детей загоняли домой родители. в окнах дома напротив постепенно зажигался свет. тëмными силуэтами, бесшумными тенями, они проплывали мимо, занимаясь своими делами, даже не подозревая, что за ними может кто-то наблюдать. красный огонëк блëкло светится при затяжке. чайльд стряхивает пепел лëгким щелчком по чужой сигарете, встречая чужой неодобрительный взгляд. на губах растягивается улыбка. кэйа растрëпанный, очаровательно сонный и только проснувшийся, курит до самого фильтра, до последней крупинки табака, пока огонëк, на вдохе, не начнëт жечь пальцы. но это ничего. тарталья все его ожоги поцелует и аккуратно обработает. о своих драгоценностях надо заботится, а если они разбились, то заботливо склеить, собрать по кусочкам, а если что-то пошло вкось, иметь силы разбить ещë раз, и медленно-медленно собирать заново. кэйа похож на замотанную скотчем вазу. разбитая тысячу раз, но каждый раз заботливо склеенная заново. тарталья гордится. это его лучшая работа, лучший антиквариат, что может стоять на полке его дома. до кэйи была какая-то девчонка с блондинистыми волосами и взглядом из гранита. она красиво разбилась, но об еë осколки чайльд изрезал себе все пальцы, и шрамы до сих пор ноют стоит о ней вспомнить. окурок, вырванный из пальцев кэйи, с тихим шипением, тушится об оградку железного балкона, и летит вниз. под ними уже целая горка бычков, и чайльд лениво думает, что, наверное, нужно купить пепельницу, пока кэйа шипит на него подобно злобной змее. ещë немного, гляди, и вцепится клыками, впрыснув яд, и будет держать, пока сердце не прекратит биться. чайльд никогда змей не любил. на смуглых щеках с силой смыкаются пальцы, до красных пятен, до будущих синяков, и впивается в чужие губы. на них всë ещë привкус вина, во рту всë ещë привкус крови. тарталья с силой кусает, так, как будто хочет откусить от кэйи кусок, а кэйа в ответ раздирает ему руку, и чайльд рычит угрожающе, сжимая чужие волосы в кулаке. дверца балкона узкая, с небольшим порог, о который кэйа, по началу, всегда спотыкался. тарталье приходится буквально выталкивать его в комнату, то и дело перехватывая чужие руки, так и норовившие оттолкнуть. глупый. чайльд ведь о его же благе заботится. у кэйи на лице гримаса отвращения и несколько медицинских пластырей на особенно глубоких царапинах. на руках и ногах синяки и кровавые корки от болезненных укусов. на смуглых запястьях следы от жëсткой верëвки, которую он сам попросил затянуть потуже. тарталья отказать своей драгоценности не может, пусть и видит, что кэйа на грани, одно неаккуратное движение и разобьëтся на мелкие осколки. оба знают, что чайльд соберëт. всегда ведь собирал. кэйа вечно себя за что-то наказывает, поэтому просит: — не смей нежничать, сделай мне больно, заставь кричать. вместо этого тарталья слышит «помоги мне забыться», поэтому говорит: — ты не выдержишь. но сталкивается лишь с чужой злостью. кэйа знает, что чайльд знает, но знание этого и чужое принятие кэйи таким, какой он есть, развязывает руки. чужие пальцы грубо зарываются в рыжие волосы, дëргают назад. — это не твоë дело. чайльд рычит в чужие губы и грубо толкает кэйю на кровать. садится на мягкие бëдра и собственнически укладывает руки на шею. под большим пальцем чëтко ощущается пульс и тарталья давит, не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы кэйа довольно мыкнул и положил свои руки на бëдра чайльда. тарталья знает, что у кэйи есть кто-то другой. блондин с голубыми глазами, холодными, как январские морозы. с ним кэйа идеальный. или так просто кажется из-за фотографии на экране блокировки телефона. тарталья знает, что кэйа этого человека любит, хочет быть для него лучшим и никогда не показать той стороны, которая обнажается в квартире чайльда. тарталья знает, что он не специально, ведь кэйа знает, что у чайльда к нему есть чувства, нежные, будто бутоны подснежников. они знают друг о друге почти всë, доверяя перебирать свои тело и душу, по частям собирать разбитые вазы. кэйе просто немного страшно быть для кого-то, кроме чайльда, не идеальным. тарталье тоже просто немного не везëт, и он всегда влюбляется в тех, кому его любовь не нужна. чайльд ведь сам как переломанная ваза. тронешь – рассыпется мелкой пылью. такое не собрать, только пересыпать прах души в урну. но кэйа в душу не лезет. тарталья ему благодарен хотя бы за это. и пусть от горячих поцелуев до боли жжëт губы, на выдохе, с языке слетают слова любви. тарталью трясëт. он чувствует себя вором. это не ему кэйа должен говорить заветное и сокровенное. от момента мысли далеко. двигаясь, как на автомате, чайльд игнорирует поплывший из-за слëз мир. кэйа на его лицо не смотрит, зажмуривает глаза от приятных ощущений, когда откидывается на мягкие подушки. как хорошо. сегодня он перестанет быть трусом. после секса кэйа уходит. всегда. тарталья привык, но в этот раз он особенно резко чувствует себя использованным и брошенным. дыхание перехватывает. чайльд хохочет и плачет. впору звонить неотложке. его ваза разбивается, когда кэйа не приходит на следующий день, а потом через день, и далее, далее, далее. тарталья остаëтся совсем один среди тишины квартиры и еë бледно-кремовых стен. вкус металла на языке горчит. пахнет порохом. пока-пока.