by the river potomac i sat down and wept

Я знаю, каково это – не спать допоздна, грызть губы и переживать, что твое сердце зачерствеет. Я знаю о тяжелой боли в груди, о весе пройденных миль. Я знаю о роковых ошибках. Знаю, как опасно оглядываться на тебя через плечо, просто чтоб убедиться, что ты все еще здесь, но, родной, я ничего не могу с этим поделать. Я должен знать. Я всегда должен быть в этом уверен. И, наверное, сегодня я понял, почему ты всегда оглядываешься, когда я стою прямо перед тобой. Ты присматриваешь не за мной, ты приглядываешь за ней. И это нормально. Ты моя Ахиллесова пята. Я пробрался сквозь Стикс, чтобы сражаться в этой войне, и с трудом из нее выбрался, если не считать эту дурацкую неразбериху в моих чувствах. Ты – моя слабость, а она – твоя, и, если любви суждено стать нашим падением, я говорю: к черту, давай любить, несмотря ни на что. Оно, по крайней мере, сможет тебя согреть.

.

- Может, ты уже наконец заткнешься? Монти насвистывает какую-то песню, и Баки практически ее узнает по мотивчику, который резко обрывается. Тот хмуро глядит на Гейба. - Что за муха тебя укусила, приятель? - Отъебись, - говорит Гейб и сплевывает в грязь. Баки видит, как напрягается впереди идущий Стив, но не говорит ни слова, потому что все и так знают, что Гейб просто зол из-за того, что им пришлось делать большой крюк вокруг реки Вазер. Посыльный недавно принес телеграмму, весь запыхавшийся и вспотевший, в спешке передавая приказы Картер. Сказал, поступило сообщение, что вражеские войска прочесывают окрестности. Возможно, целая рота. С тех пор Гейб не перестает бурчать и жаловаться, как сильно у него болят ноги и что он ждет не дождется, когда, наконец, сможет помыться. А еще он вчера продул Дугану в покер, а проигрыш тому, кто, как известно, и сам плохо шарит в игре, тоже не может хорошо отразиться на чьем-то эго. Монти же, поскольку это именно он, просто пожимает плечами и продолжает свистеть. - Слушай, а что ты такое насвистываешь, Фэлсворт? – спрашивает Морита. - Дорси! – Баки щелкает пальцами, когда наконец вспоминает. – Танжерин, да? Монти кивает: - Верно. - Я ее знаю, - говорит Морита и печально качает головой. – Моей девушке она нравилась. Однажды мы танцевали на кухне под нее. Она тихо играла из потрепанного радио из секонд-хенда, которое на Рождество прислала ей ее мама, и… - Как это мило, Джим, - обрывает Гейб. Морита пихает его. - О, просто заткнись. Только на этом, несмотря на ожидания Баки, все не заканчивается. Гейб с силой отталкивает его, и Морита падает в грязь. Говоря начистоту, хоть Морита и самый уравновешенный из них всех, он никогда не оставлял удар без ответа. Его лицо искажается, и он хватает Гейба за ногу, дергая ее на себя и сбивая того с ног. Спина Гейба с плеском шлепается на землю. Пятна грязи пачкают всем брюки. - Эй, парни, - говорит Дум-Дум, подходя к дерущимся в грязи, - прекращайте. Мы должны двигать. Нос Гейба теперь сломан, алая кровь стекает по рту и подбородку. Его зубы окрашены ею, когда он скалится, пытаясь прижать Мориту к земле. Баки не собирается стоять сложа руки. У него есть многолетний опыт в сдирании мелких идиотов с идиотов побольше, так что он хватает Гейба за талию и оттаскивает его, бросая в грязь. - Какого хрена, рядовой? Грудь Гейба тяжело вздымается, он яростно смотрит на Мориту. Баки наклоняется и щелкает пальцами у него перед носом. - Я спросил, какого хрена, рядовой? Гейб приходит в себя. Его лицо тут же вытягивается, и он выглядит, точно ребенок, нервно сглатывая, когда до него доходит, как сильно он облажался. - Расслабься, Джонс, я не собираюсь тебя наказывать, - говорит Баки. – Не поделишься, что тебя так разозлило? Гейб опускает голову и пытается сесть. Баки ему помогает. Он встречается глазами со Стивом и говорит ими: разберись с Моритой, и Стив кивает, потому что, конечно же, он его понимает. Он присоединяется к остальным парням, помогая обработать раны. - У посыльного было еще одно письмо, для меня, - тихо говорит Гейб, вся злость покинула его. – Трехмесячной давности. - Ага? - Ага, - он сглатывает. - Моя мама больна. У Баки сводит живот. Он не знает, что сказать, кроме как: - Бля, Гейб, мне жаль. Лицо Гейба перекошено, будто его может стошнить в любой момент. - Ага, мне тоже. Хуже всего то, что я даже не знаю, как… - он рвано дышит. – Она может уже быть мертва. - Эй, не говори так, - отвечает Баки. – Вполне возможно, что с ней сейчас все в порядке. - Не делай этого. - Не делать чего? - Не давай мне надежду. Баки колеблется. - Постарайся не думать об этом, хорошо? Знаю, это непросто, но если ты будешь ходить по вражеской территории, переживая, что твоя мама уже в гробу, то вскоре можешь оказаться там же. Не стоит так поступать со своими предками. Гейб кивает. Он шмыгает носом и хватается за протянутую руку, позволяя Баки его поднять. Остальные уже их ждут. Баки хлопает Джонса и Мориту по спине, и все напряжение как ветром сдувает. Им очень повезло, думает Баки, что Морита почти все конфликты готов спустить на тормозах. После этого они бредут дальше. Стив немного отстает и начинает идти возле Баки, всем своим видом источая мрачность духа. - Ты хорошо с ними справляешься, - говорит он. И Баки на минутку притворяется, будто им опять по двенадцать, будто Стив не стал выше ростом, будто они просто решили пройтись до дома пешком по слякоти и снегу. Он протягивает руку и ерошит волосы Стива. Тот смеется, и этот звук исправляет все. - Tangerine, she is all they say, - начинает Гейб, тихо и робко, - with mascara’d eye and chapeaux by Dache… Морита подхватывает с ухмылкой, острее ножа, прикрепленного к бедру Баки: - Tangerine with her lips of flame, if the colour keeps, Louis Philippe’s to blame! Он обнимает Гейба за плечи, пока поет, и они заводят: громкие, глупые, единые: - And I’ve seen clothes on Tangerine, where the label says ‘from Macy's Mezzanine’! Yes she’s got the guys in a whirl, but she's only fooling one girl, she’s only fooling Tangerine!* * Джимми Дорси – Tangerine.

.

Я замерз, Стиви. Я все думаю о тех временах, когда мы были детьми и прятались под твоими простынями, читая комиксы при свете луны. Я все думаю о том, что было годы спустя: твое тело прижато к моему, вытянутое на нашей гребанной скрипучей кровати, насчет которой ты постоянно ворчал. Я думаю о том, как нам хватало ее, потому что к тому моменту мы стали одним целым. Я больше не чувствую пальцев ног. Я едва чувствую пальцы на руках, так что не могу записать все, что хотел бы сказать. Но я хочу, чтобы ты знал хотя бы об этом: ты разжигаешь огонь в моем сердце. Я продолжаю думать, что эта любовь подобна Раю среди Преисподней, и я позволю тебе меня сжечь, просто чтобы начать все с начала.

.

- Знаешь, как военные это называют? - Как? - Туалетный друг. Стив закатывает глаза. - Я прекрасно прожил бы без этой информации. Баки смеется, поворачиваясь на бок и сильнее зарываясь в землю в окопе. Он уже покрыт таким количеством долбанной грязи, что не боится запачкаться еще сильней. Если ему будет теплее, то так тому и быть. Он не мылся уже три месяца, так что готов попытаться согреться даже таким способом. Стив до сих пор сидит, блокнот раскрыт на его коленях, карандаш плавно скользит по листу. Баки внимательно следит за этим минуту. - Эй, придурок, - наконец говорит он, не повышая голос, - я бы хотел немного поспать. Стив не останавливается. - Валяй. - Смысл в том, что ты присматриваешь за мной, пока я сплю, а я потом за тобой. - Конечно, но, когда я сижу, мое поле зрения шире. Баки долго и тяжко вздыхает. - Ты, черт возьми, просто убиваешь меня, Стиви. Стив поднял на него глаза, вероятно потому, что прошло уже немало времени с тех пор, как Баки последний раз его так называл. Баки выдержал его вопросительный, испытующий взгляд, просто чтоб дать понять, что он пережил гнев, и с каждым прошедшим днем его становится все меньше. Он не может продолжать и дальше беситься из-за Стива, когда он и так зол на все вокруг. День за днем они пробираются через перебитые, опустошенные деревни и зловонную трясину, когда подошвы его дерьмовых ботинок засасывает в грязь, и он промокает до самых колен. Они идут в течение всего дня и спят по ночам, а иногда наоборот, и в перерывах между этим они убивают, они разрушают, они посыпают все солью. И если начистоту, Стив чертовски в этом хорош. - Вы дадите мне поспать, Капитан? Стив фыркает, пинает немного грязи в сторону Баки и продолжает водить карандашом по листу. Баки подползает ближе. - Что ты вообще рисуешь? Стив мгновенно отворачивает страницу, не давая Баки что-то рассмотреть, хотя он все равно не смог бы ничего увидеть со своего места. Он приподнимается на локтях и тянется выхватить блокнот из его рук – Стив всегда прячет лучшие рисунки. Ему не нравится, когда кто-то их видит, пока он еще не закончил, типа это может сбить весь настрой, и он потеряет картинку, которую видит у себя в голове. - Тебя это не должно волновать, сопляк. Ложись спать. - Для вас я Сержант, - шипит Баки, снова пытаясь выхватить блокнот. Стив держит руку с ним высоко над головой, докуда Баки не может дотянуться, и он явно раздражен, что его прервали посреди творческого процесса. - Я серьезно, прекращай. Стив должен был понимать, что, говоря Баки остановиться, он лишь сильнее распалит его желание добраться до блокнота. Его учительница по английскому в шестом классе как-то сказала, что Баки завалит ее предмет с его отношением к урокам, но он все равно получил хорошую оценку. Парни в доках кинули на него всего один взгляд и рассмеялись, но уже к концу недели он таскал столько же ящиков, что и они. А теперь он пытался достать блокнот. Стив отвернулся и пихнул его локтем в бок, но Баки лишь засмеялся, даже когда Стив начал на него шипеть. Они боролись пару минут, крутясь в грязи, ворча и бросаясь проклятиями. Это было похоже на тот раз, когда они упали в сугроб посреди драки, когда были детьми; они продолжали пихать друг друга и толкаться, все время ухмыляясь. - Бак… Баки прижимает Стива к земле и вырывает блокнот в кожаном переплете. Это самая дорогая вещь, что у него есть. Баки знает, потому что именно он купил его Стиву. - Слушай, Бак, это не… Но Баки уже все равно, что «не», ему только важно, что там. И там он. БАРНС, ДЖЕЙМС Б. 520557058 Т42 А, БАКИ нацарапано на обороте, как на жетонах, тех самых, которые сейчас свободно висят на его шее. Это Баки. Волосы спадают на глаза, темные и опасные, угол челюсти острый и столь же острый изгиб губ. Губ, которые разбиты и окровавлены. Он затенен, высушен, как выжатая досуха тряпка. Это набросок, очерченный по краям размашистыми линиями. Он выглядит опасным. Он выглядит загнанным. Грязный рот, грязные руки, грязный взгляд, будто он собирается совершить нечто плохое – то, о чем матери молятся, чтобы их сыновья не смели себе даже представить, вещи, о которых страшно подумать. - Бак, я… - Помолчи, ладно? Его большой палец проводит по линиям, немного смягчая их, оставляя черный след на своей коже. Этого недостаточно. Он предпочел бы выжечь это на своем сердце. - Баки. Баки отводит взгляд. Внезапно он остро осознает, в каком положении они находятся: Баки сидит на Стиве, оседлав его бедра, - да, вокруг темно, и да, сейчас военное время, но они не могут продолжать так сидеть, их не могут застукать в таком виде. Баки знает, почему, Стив знает, почему, но никто из них не произносит это вслух, они не готовы даже заикнуться об этом. Они не облекут это в слова, они не признают саму возможность подобного. Баки скатывается с него. Он продолжает держать блокнот в руке. - Ты нарисовал меня? - Да, - говорит Стив, словно он маленький ребенок, признающийся в своем первом грехе в исповедальне. – Нарисовал. Вопрос на самом деле не в этом, потому что Стив рисовал его и прежде. На самом деле, довольно часто. Он скорее спрашивал: ты нарисовал меня таким? Своими руками? Об этом ты думал? Баки продолжает смотреть. Он прочищает горло и наконец возвращает блокнот Стиву. - Хорошо вышло, - говорит он. Стив пожимает плечами. Он смотрит на страницу, и на мгновение в его глазах появляется искра благоговения, нечто неуправляемое, но он быстро берет себя в руки, и по какой-то причине Баки чувствует себя спокойнее при виде этого. - Ты… Не против, если я его заберу? - Если ты тоже не против, - говорит Стив, аккуратно закрывая блокнот, - я предпочел бы оставить его себе. И Баки не может чувствовать разочарование, он не будет. В этот момент его душа кажется настоящей и живой, как никогда прежде. Будто она наконец-то нашла причину очнуться. Она окрашивает полутона в темно-синие цвета, смещается, как призма, чтобы показать ему, как мог бы выглядеть освещенный мир. Приступ тоски сотрясает его ржавое сердце и перерезает струны, на которых он держался, и он уверен, что в этот момент единственное, что ему действительно нужно, - это прикосновение. Одно прикосновение, чтобы пасть навсегда. Но затем Стив ложится на свое место, и Баки устраивается рядом с ним. Это почти милосердие. И так понятно, что они никогда не будут говорить об этом, и, скорее всего, Баки никогда больше не увидит этот чертов рисунок, но все в порядке, потому что этот момент все равно останется с ними. Это осознание вскрыло раны, о которых он даже не подозревал. Оставило их кровоточить и гноиться, но жар крови дает ему понять, что он жив, жар спины Стива, жар под его щеками. Он говорит себе, лежа рядом со Стивом в грязи, что их могли бы похоронить прямо так, и он бы умер счастливым. Они могли бы написать на их могиле следующее: ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ГРЕШНИК И ЕГО СВЯТОЙ.

.

Я не могу выкинуть это из головы: ты стоишь на этом мостке, готовый погибнуть, но ради чего? Ты никогда не знаешь, когда пора остановиться, и, черт возьми, я, наверное, тоже. Я говорил, что не оставлю тебя, и это так. Я бы сгорел вместе с тобой, умер с тобой. Я терпел и буду терпеть любые муки во имя тебя, приму их с охотой и благодарностью, потому что, чувствуя боль, я знаю, что жив. Чувствуя ее, я знаю, что принадлежу по крайней мере тебе. Я люблю тебя, несмотря на горький дым, я люблю тебя, несмотря на огонь. Я люблю тебя всю эту жизнь и буду любить в следующей, родной. Прах к праху.

.

На сигарете Баки написано «ГИТЛЕРЮГЕНД СТАНОВИТСЯ ДЫМОМ!», и, когда он ее поджигает, слова становятся правдой. Стив наблюдает с другого конца палатки. Есть что-то захватывающее в том, как Баки курит: будто это высасывает из него жизнь, когда фильтр опускается, зажатый у него в губах, глаза полуприкрытые, взгляд тяжелый. Идет дождь. Из-за этого Стив почему-то вспоминает о маме. Как в день ее смерти Баки практически вытаскивал его из ее могилы и заставлял надеть свитер, чтобы остановить дрожь, клацающие от холода зубы, плач. (- Она заслуживает лучшего, - Стив помнит, как тогда настаивал он. И Баки спросил: - Лучше чего? Только не говори, что собираешься вырыть яму и лечь рядом с ней? Все аргументы застряли у него в горле, кислые и тошнотворные. - Я просто хочу, чтобы она была в порядке. - Она в порядке теперь, - пообещал Баки, хоть и знал, что Стив говорил не об этом. Он хотел, чтобы она была рядом, хотел, чтобы он, как Орфей, спустился в глубины Подземного Царства и вернул ее к жизни, и я не тупой баран, Баки, я бы следовал всем правилам и действительно смог это сделать.) Баки держал его, когда у Стива свело горло, и впрыснул ему дозу адреналина, ради которого он горбатился каждый месяц. Стив знает, что ради него Баки постоянно покупал его в приемнике. Он стоил бешеных денег, стоил десяток переработок в гараже, стоил ноющих мышц и стертых костей. Его астма всегда была ужасной, особенно в дни, как этот, когда все дерьмо, утрамбованное в почву, поднималось в воздух. А теперь у Стива ее больше нет, и Баки не нужно переживать о том, чтобы уходить курить в другое место. Он делает это в четырех футах от него, вытянув ногу в пространство между ними. - Я чувствую, что ты смотришь на меня. - Я не смотрю на тебя. - Нет? – глаза Баки полностью открыты. Стив краснеет, потому что он смотрел, но не в этом смысле. (В каком?) - Ты ел? – спрашивает Баки. Стив жмет плечами. Они передавали банку супа по кругу ранее, когда огонь еще горел. Ему теперь нужно есть намного больше, но это казалось несправедливым по отношению к парням. Чем он заслужил особое отношение? Почему он должен брать их пайки? Баки осматривает его с головы до ног изучающим взглядом. Встает. - Поднимайся. - Что? - Ты меня слышал. Бери стул. - Нет, пока ты не скажешь, зачем хочешь вытащить меня под дождь. - Боже, - ворчит Баки, - тебе обязательно быть таким упрямым сопляком? Стив пожимает плечами. Баки хватает его за руку и поднимает. Он тащит Стива через траншеи. Они, как кровь в артериях, только вместо кровяных телец перекачивают шагами грязь, фекалии и мутную воду. Стив рассеянно замечает, что его брюки промокли насквозь, пока они шли. - Эй, Джим, у тебя есть ножницы? Морита отрывает взгляд от своего пациента, какого-то темноволосого пацана, которого Стив едва знает. Насколько он может судить, тому меняют повязку. - На кого, по-твоему, я похож? - На медика, у которого есть ножницы в своем наборе? Морита корчит лицо. Затем протягивает бинт парню и роется в своих припасах. Он протягивает Баки слегка заржавевшие ножницы. Тот не выглядит впечатленным. - Это все, что ты можешь мне дать? - Я не собираюсь вручать тебе хорошие, - говорит Морита. – Последнее, о чем я должен беспокоиться, пока зашиваю кого-то, так это о столбняке. А теперь будь добр, оставь меня с моим пациентом наедине. Баки хмурится, но поворачивается на пятках, и Стив следует за ним в основном потому, что привык так делать. - Что будешь делать? – спрашивает Монти, догоняя их, когда они проходят мимо него. - Подстригу тупицу. - Погоди… чего? С каких пор? - С тех пор, как это стало необходимо, - говорит Баки, пожимая плечами. Он толкает его на стул, и Монти смеется. - Приведу-ка я Дугана и Джонса. Мы можем сыграть партейку, пока тебе делают причесон. - Мне не сделают причесон, - огрызается Стив. – Для этого Баки надо уметь хорошо стричь. Баки смеется. - О, прошу. Я в этом великолепен, как и во всем другом. Это наверняка правда. Баки частенько стриг его во время Депрессии, просто из-за необходимости, так как никто из них не мог позволить себе поход в парикмахерскую. Стив пытается вспомнить, когда в последний раз Баки его подстригал. Наверное, сразу после того, как записался в армию, потому что перед отъездом в течение нескольких недель Баки бегал по поручениям, как сумасшедший. Он отдал Стиву все свои сбережения, запасся стольким количеством еды и лекарств, сколько смог достать, и расплатился со всеми долгами. И он подстриг Стива, конечно же. Это произошло одним спокойным утром в их квартире, окна были нараспашку открыты - стояло слишком жаркое лето. Пальцы Баки сейчас в его волосах, лицо, вероятно, сморщено в отвращении от того, насколько в спутанном и грязном состоянии они находились. Но он не произнес ни слова. Джонс и Фэлсворт принесли стол и пару стульев, а Дум-Дум пришел последним с фишками и картами. Они играют в три руки, пока Баки теребит волосы Стива (и Стив списывает то, как у него все сжимается в груди, на фантом, точно как и тяжелое, пьянящее чувство, что поселяется от таких прикосновений – попеременно нежных и грубых, как океанский прибой). А потом руки исчезают. - В чем дело? – спрашивает Стив, надеясь, что не звучит так раздраженно, как он себя чувствует. - Парни, вы чувствуете этот запах? Дуган хмурится. - Какой запах? Но стоило Баки заикнуться об этом, как Стив действительно что-то слышит. Он встает, принюхиваясь. - Дерьмо, - заключает Джонс, - пахнет дерьмом. Это нелепо, потому что в окопах всегда пахнет дерьмом, но сейчас этот запах усиливается. Стив предполагал, что это из-за дождя, но теперь он переживает, что причина может крыться в другом. Он выходит из-за брезентового навеса и сразу оказывается по щиколотку в коричневой проточной воде. - Ох, блять. Баки выглядывает из-за него. - Что… о, блять. Траншеи затоплены. Стив спешит сообщить об этом остальным. Слова резко срываются с его губ. Он пробирается мимо Баки и тянется за их рюкзаками, взваливая оба на спину, пока Баки собирает остальные вещи. Их не так много. Ни у кого в армии нет много вещей. Но он знает, что Баки нужны его ножи, сухие носки и, что важнее всего, его пушка. - Пошли! – кричит Баки остальным. - Выдвигаемся! Стив точно не знает, куда они направляются. Им надо подняться в гору, поэтому он ведет их на восток. Стив держится Баки, пока в хаосе десятков солдат, пытающихся выбраться, не теряет его из виду. Раздаются выстрелы, и Стив пытается не паниковать. Они попадают в воду, задевают икры и лодыжки, окрашивая воду в красный. С Баки все будет в порядке. Баки переживал и худшее. Стив почти останавливает своих, но он не может. Им нельзя тормозить, у них есть солдаты с инфицированными ранами, которые опасно загрязнить еще и этой водой, и кто знает, сколько им еще забираться. Стив несколько раз поскальзывается. Руки грубо хватают его и тянут вверх, и каждый раз он надеется, что это Баки, но нет. Хаос странно безмолвен, даже несмотря на обстрел. У всех хватает здравого смысла не кричать и не паниковать слишком сильно. Никто не хочет поставить врага в известность об их точном местоположении. Дуган, который все это время был рядом со Стивом, шипит: - В какую сторону? - Сюда, - говорит Стив, дергая его за рукав. Они перелезают через кучу мешков с песком и медленно ползут в сторону леса. Стив хрипит, когда задевает корень, но продолжает двигаться. - Забираемся? – спрашивает Дуган, и Стив считает это довольно хорошей идеей. Стив залезает на верхнюю ветку и ждет. Он пристально наблюдает, как свет в траншеях гаснет один за другим, а после небо сливается с землей, звезды сверкают внизу, отражаясь в мутной воде. Он прислоняется к стволу, когда стихает стрельба. Он промок, замерз и дрожит, но замирает, стоит услышать шорох. Стив не так глуп, чтобы окликнуть. Он перемещается так быстро и тихо, насколько может, поднимаясь по дереву еще выше, чтобы занять более выгодную позицию. Он вглядывается в темноту, наблюдая, как три темные фигуры пробираются через кустарник. За ними идут еще двое, их фигуры массивнее. Они крадутся, как кошки, останавливаясь, когда это делают те, кого они преследуют. Сердце Стива бьется в такт их шагам. Лезвие ножа сверкает в свете луны, почти ободряюще подмигивая Стиву. Быстро, чисто немецкие солдаты убиты. Стив соскальзывает со своего насеста, как раз когда Баки вытирает свернувшуюся алую кровь с лезвия своего ножа «Гитлерюгент». - Где, черт возьми, ты был?! - Говори потише, птичка, - шипит Баки. Он отстегивает щит Стива со своей руки. – Вернулся за ним. Подумал, тебе он пригодится. Стив тупо кивает, принимая щит. Дуган подбегает к ним. - Нам надо идти, - советует он. - Ага, ага, - говорит Баки. – Погоди секундочку. Он опускается на колени и что-то поднимает. Стив моргает, не уверенный, что глаза верно справляются со своей работой, потому что кажется, будто Баки держит… - Ты знал, что они держат их в окопах из-за крыс? Об этом все говорят, но я ни разу не видел ни одного. Думал, это гребанный миф, пока не споткнулся прямо об этого паренька. Кажется, я сломал ему лапку, и мне стало плохо от этого, так что я решил оставить его. В общем, познакомься с Дерьмишком. Кот, Дерьмишко, мяукает, выглядя абсолютно несчастным. - Баки, - говорит Стив, - какого хуя?

.

Я молился за тебя вчера. Пули градом сыпались на нас. А жар вокруг… Душное пекло от горячей крови на влажной лесной земле, боже, оно сжигало меня изнутри, понимаешь? И, черт возьми, я упал на колени, когда все закончилось, сложил руки и прошептал твое имя. Уж не знаю, услышал ли Он меня, но уверен, что да. Я почти убежден, что это единственная причина, по которой я смог подняться вновь.

.

- Ауч! Черт! Дерьмишко уставилась на него, но Баки не собирается принимать осуждение от чертовой кошки. - Заткнись, - бросает он через плечо, пока нащупывает тряпку, чтобы остановить кровь из нового пореза на руке. - Ты само зло, - шипит он. – Ужасная, злобная, гнусная… - Баки? Баки резко оборачивается и видит Стива, стоящего у входа в палатку. С тех пор, как они попали на базу, они спали вместе, и это было почти как в старые-добрые времена, за исключением того, что теперь они лежат на разных кроватях, а не на одной. - Какие-то проблемы? – спрашивает он Стива. - Филлипс дал новую точку. Выдвигаемся в 18:00. Баки кивает. Значит, у них есть целый час до выхода, и, хоть ему и неприятно это признавать, он ждет не дождется этого момента. Прошло две недели, как затопило траншеи, и с того момента они здесь застряли - он, парни, Стив. И Картер. Ладно. Если бы он не был так занят, строя глазки парню, которому она строила глазки, то возможно, он строил бы глазки ей. - Боже, Бак, ты в порядке? Баки слегка вздрагивает, когда Стив опустился рядом с ним на колени. - А? - У тебя кровь. - А, да, - он пожимает плечом – тем самым, которого три недели спустя у него не будет. – Чертова кошка. Просто царапина, Стиви. Стив не слушает его, что не особо-то ново. Он забирает тряпку и хмуро смотрит на рану, которая, будем честны, достаточно глубокая, чтобы оставить небольшой шрам. Это хорошо. Он сможет о нем рассказать какой-нибудь даме, когда вернется. Притвориться, что это была шрапнель или осталось после драки с нацистом. Стив промывает ее, как может, а после аккуратно заматывает бинтом. Из маленького таза для бритья капризно мяукает Дерьмишко. Баки закатывает глаза. - Угомонись ты уже, лады? Тебя игнорируют всего пять секунд, а ты уже думаешь, что стала невидимкой. Дерьмишко шипит. - Кажется, ты ему не нравишься. - Ей, - поправляет Баки. – Я так думаю. - Может, поэтому ты ему и не нравишься. - Захлопнись, я ей очень нравлюсь. Ему не нужно смотреть, чтобы знать, что Стив ухмыляется. Баки закатывает глаза, держа Дерьмишко за шкирку, чтобы он мог продолжить ее мыть. Вода грязная, и она дрожит, вся покрытая пеной, серые глаза большие и влажные. К его удивлению, руки Стива присоединились к нему в воде. Он нежно моет Дерьмишко за ушами, прочищает ее лапки; его руки обветренные и грубые. Потому что у Стива теперь есть свои шрамы. Он провел последний год, сражаясь бок о бок с ним. Баки не знает, как вышло, что время пролетело столь быстро. Он не видит ни прошлого, ни будущего. Этому нет конца. Каждый день, как один: подъем с восходом солнца, еда, тренировки или разведка, или обход, где-то между всем этим сражение, ужин, сон, если им повезет. Грудь Дерьмишка начинает вибрировать, отчего вода покрывается рябью. Баки фыркает. - Я знал, что под всей этой грязью скрывалась неженка. - Кого-то она мне напоминает, - бормочет Стив. Баки пихает Стива плечом. - Ты что, тоже размяк? - Да никогда. Баки кивает. - Хорошо. И для протокола: я не такой. Неженка. Может, раньше и да, но… не теперь. Стив смотрит на него так, будто не верит, и это выводит Баки из себя. - Ты сворачиваешь носки, Бак, прошу прощения, если я не дрожу при виде тебя. - Отъебись. Дело не в том, что он хочет быть жестким или хладнокровным, но это война. Она, как Медуза, и он заглянул прямо в нее. Он видит то, к чему Стив все еще слеп. Он знает, что здесь нет справедливости, он знает, тут нет милосердия. Они блуждают по Загробному миру, а Стив видит Элизиум. Баки вытаскивает Дерьмишко из ее ванны и заворачивает в полотенце, которое прихватил с собой из душевой палатки. Он вытирает ее, как может, пока она извивается между его ног, все время визжа и шипя. Стив наблюдает за ним. - Есть что сказать, Роджерс? - Ничего, - отвечает Стив, и его голос так напряжен, что Баки едва его узнает. – Просто убедись, что будешь готов вовремя. Баки отдает честь вместо того, чтобы огрызнуться в ответ, как ему бы хотелось, потому что он понимает - Стив просто не знал, что сказать, что не звучало бы как «если мы не выживем, то прощай». Его слова обрывочны, будто он умолчал о чем-то, и тогда Стив поднимается и выходит из палатки. - Видел этого ублюдка? – спрашивает Баки своего кота. – Я влюблен в него, но, эм, не распространяйся об этом, хорошо? Последнее, что мне нужно, так это голубой билет. Кот мяукнул, и это почти что звучало сочувственно. Час спустя Баки находится на заднем сиденье джипа, сидя между Стивом и Дуганом. Рядовой тасует колоду карт, что всегда держал при себе. Баки удивлен, как он до сих пор ее не растерял, даже после того наводнения. - Как далеко это место? - Примерно в двадцати милях, - отвечает Стив. - Иисусе, - говорит Баки, откидывая голову на окно позади. Он закрывает глаза и пытается заснуть, но сон не приходит. В нем не осталось ни крупицы надежды, он разучился мечтать или представлять. Он видит лишь темноту. Когда он снова открывает глаза, они стоят на месте. Небо цвета индиго, на нем ни звезды. Баки трет глаза, его шея болит, и он рывком открывает дверь. - В чем причина задержки? - А, все же проснулся, - ворчит Джонс с земли. У него в руках монтировка. – Лопнула шина. - Блять, - ругается Баки, выскальзывая из салона. Он опускается на колени в снег рядом с Гейбом. – Как долго мы тут торчим? - Плюс-минус двадцать минут? - Двадцать? - Иди ты, серж, я вырос в городе. Я понятия не имею, как водить машину, не говоря уже о том, чтобы сменить колесо. Баки рычит, пихая Гейба в сторону. Он быстро справляется с болтами. - Где запаска? - Запаска, - Гейб щелкает пальцами, - точно. - Господи, - Баки трет брови. – Где, черт возьми, капитан? - Они пошли осмотреться, - сказал Гейб. – Мы все равно совсем близко к месту назначения, так что Капитан Роджерс сказал ждать здесь и починить машину на случай, если нам придется быстренько делать ноги. Баки был готов закричать. - И он не сказал меня разбудить? Гейб начал выглядеть совсем робко. - Он, эм… сказал… просто ты… короче, ты ведь не самый приятный человек, когда тебя будят, согласись, сержант? Тогда Баки действительно кричит, внутри, достаточно громко, чтобы расколоть деревья, разверзнуть землю и распугать всех ворон. - Блять. Просто возьми шину. Баки даже не удивлен, что Стив не взял его с собой. Он знает, что Баки не одобряет пешее приближение к вражеским точкам, но этот нетерпеливый идиот все равно туда пошел. Это одна из тех вещей, которые могут сойти ему с рук, учитывая, что он выше Баки по званию и все такое. Вскоре он разбирается с колесом и встает, быстро обходя машину. Его брюки промокли от снега, и он роется в багажнике в поисках запасной куртки, хватая еще одну для Джонса. - В какую строну они пошли? Гейб показывает на восток. Баки кивает. - Отлично. Будь здесь. - Но… - Это приказ, Джонс. Гейб вздыхает. - Есть, сэр. Баки кивает, в последний раз косо на него посмотрев, прежде чем побежать к зарослям, омрачающим кромку леса. Он крепко прижимает винтовку, пробираясь в тени. Это не первое его родео, и не последнее, он в этом чертовски уверен, но он ничего не может поделать с тем, как колотится в груди его сердце, словно хочет вырваться на свободу и убежать. Баки пересекает небольшую речушку и тратит время на то, чтобы очистить лицо от пота. Затем он продолжает движение, следуя по едва заметному пути, оставленному остальными: сломанные ветки, примятая трава, следы на снегу и перегное. Наконец, он видит огни. База длинная, невысокая и пустынная. На подступе к ней не видно ничего, кроме снега, распростертого прямо до высоких бетонных стен. Значит, если он выйдет из леса, то станет легкой мишенью. Баки вздыхает. Он опускается на колени за поваленным бревном, а после понимает, что его позиция будет лучше, если он ляжет на живот. Тогда он ждет, его мышцы напряжены, а живот крутит от напряжения, пока он высматривает тени. Проходит целых десять минут, когда он наконец видит движение. Тогда же доносятся выстрелы. Теперь Баки уверен, что остальные там. Как им удалось подобраться так близко, он понятия не имеет, но он не собирается рисковать. Он убивает первого ублюдка на крыше и смотрит, как его тело переваливается за край и заливает снег кровью. - О, Господь, я искренне сожалею, что оскорбил Тебя, - шепчет Баки, когда друг гидровца бежит прямо под его следующую пулю, - и я ненавижу все прегрешения свои от страха наказания твоего, - еще одна пуля, еще одно мертвое тело, - но больше всего потому, что они оскорбляют Тебя. Он прекращает молитву, струйка серебристого дыма поднимается в небо над ним. Баки ждет. Медленно, низко пригнувшись к крыше, крадется последний фриц. Баки видит только его макушку. Тот ждет, что Баки поступит так, как сделало бы большинство – решит, что путь чист, и выбежит прямо на открытое пространство. Баки берет его на прицел. Луна отражается от пота на его лбу. Баки раскалывает его череп надвое. - Я твердо решаю с помощью Твоей благодати исповедовать грехи свои и избегать всего, что ведет меня к греху. Баки бежит. Он останавливается. Осматривает крышу. Бежит дальше. Снова и снова, короткими перебежками, наполненными ужасом. Наконец он добирается до распахнутых дверей и первое, что видит, - лицо нациста, который сразу же получает по нему кулаком. Баки подстреливает его. Заворачивает за угол. На земле валяются мертвые тела, неподвижные куклы в лужах алой крови. Он старается не наступать на нее, потому что последнее, что ему нужно, так это оставить следы. Он зачищает один этаж и, обходя второй, натыкается прямо на Дум-Дума. - Господи Иисусе! – шипит его друг. – Смотри, куда тычешь своей штуковиной! - Где Стив? - На крыше, но… Сержант… Баки не останавливается, чтобы дослушать до конца. Он протискивается мимо Дум-Дума и взбегает по металлическим ступеням на крышу. Люк открыт, и Баки врывается прямо туда, чтобы увидеть, как Стив дерется с двумя немцами. Еще один лежит на полу, но он стонет и уже переворачивается, когда Баки добирается до крыши. - Эй! – кричит Баки и бьет прикладом винтовки одного из мужчин, избивающих Стива. Первый падает на пол. - Бак, что… - Ага, ага, поблагодаришь меня позже, - огрызается Баки, прежде чем всадить пулю в ногу нациста, которого он вырубил. Раздается еще один выстрел, и он предполагает, что это Стив позаботился о втором. Но Баки совсем забыл про третьего. Он забыл, он повернулся спиной, и он оборачивается как раз в тот момент, когда Стив падает на пол. Баки никогда не испытывал такой ярости. Сначала неописуемый ужас, а после огонь. Костный мозг превращается в магму, кровь – в ихор. Он движется без раздумий – это не какое-то поспешное решение, это искра. Нацист на полу, а кулаки Баки бьют его снова и снова. Он не стреляет – он хочет, чтобы тому было больно, он хочет, чтобы тот страдал. Он хочет, чтобы тот истекал кровью. Он хочет, чтобы этот ублюдок мучился от боли, и возможно поэтому он хватает того за челюсть и бьет о бетонный пол головой. Возможно, поэтому он бьет его коленями в пах и ребра, пока не слышится треск. Возможно, поэтому он бьет его по лицу, пока оно не исчезает, оставляя только красное свернувшееся месиво… - Сержант, - хрипит голос, - святое дерьмо, серж, слезь с него, он мертв… «Он мертв», - сказал Дуган, и Баки думает, тот говорит про Стива. Но Стив стоит на коленях. Тяжело дыша, весь в крови, но он дышит. Его глаза широко раскрыты. - Бак… - Он тебя подстрелил, - дико выплевывает Баки. – Он, блять, тебя застрелил. Стив качает головой. - Баки, я в порядке. Она слегка задела меня. - Нет, - ошеломленно говорит Баки, - нет, я видел, как ты упал… - Бак, все хорошо… Баки хочет закрыть лицо руками, но они все в крови. Он хочет спрятаться в себя, но как он может, когда он - сплошной беспорядок, что внутри, что снаружи? Он не может решить, что готов вынести: выражение лица Стива или катакомбы своего разума. - Серж, - говорит Джонс, сжимая его руку, - мы все тут были. - Не… - Баки дрожаще вдыхает. Он тащится к Стиву и дергает его за руку. – Вставай, мать твою. Стив встает, весь в синяках, побитый, поломанный, но и вполовину не столь сломленный, как Баки.

.

Внутри меня живет монстр, в моих венах вместо крови течет тьма. Я в ужасе от этого, я задаюсь вопросом, всегда ли это было во мне, или его породила война. Я задумываюсь: когда все закончится, кем я буду, кроме как убийцей? Возможно, однажды я смогу вернуться домой, побитый, побежденный, сломленный, ненавидящий себя самого. Не думаю, что мне будет там место. Мне кажется, здесь, среди страданий, я процветаю, именно здесь я могу притворяться, что в смерти есть своя красота. Убийство – это искусство, и, как и во всем остальном, я чертовски в этом хорош. Я это презираю, но я готов отнять тысячу жизней, и даже больше, во имя тебя.

.

Баки достает сигарету, которая гласит: «В СЛУЧАЕ ПОТЕРИ ВЕРНУТЬ ПРОМЕТЕЮ». Он быстро прикуривает и затягивается, вишневый огонек тлеет во тьме, туманная пелена дыма скрывает его лицо. Стив видит его в свете пепла: Баки слегка склонил голову, смотря на Дум-Дума, его рот изогнут в ленивой усмешке – той, которая, как знает Стив, говорит о его усталости, но он все равно предпочел бодрствовать, чем пропустить все веселье. Стив снова хочет его нарисовать. Он хочет, чтобы Баки был сделан из древесного угля и графита, чтобы он остался темными пятнами на руках Стива. Он хочет запечатлеть Баки таким на века, хочет, чтобы его пальцы коснулись страниц, растирая острые углы до мягкости, затеняя мир вокруг него так, чтобы Баки был единственным ярким пятном в темноте ночи. Он хочет отразить Баки таким, каким видит его сам. Но он слишком напуган после того раза. Он не хочет, чтобы Баки увидел эту частичку его сердца, или, что еще хуже, если это увидит кто-то еще из парней. На животе Баки свернулась в клубок Дерьмишко, уставившаяся прямо на Стива расширенными, слегка дрожащими зрачками. Баки либо не замечал этого, либо ему было все равно. - Этот кот одержим, - говорит ему Стив. - Что? А, ты про это. Не, ей просто нравится, что она видит. Стив качает головой. Он тянет руку, и Баки передает ему сигарету. Мундштук грязный, в нем нет фильтра, так что по итогу к его губам прилипают кусочки табака. Баки ухмыляется, когда Стив пытается их стряхнуть. - Захлопнись. - Я ничего не говорил. - Ты думал, - возражает Стив. – Я слышал. - Поверь мне, Стив, - говорит Баки, делая последнюю затяжку, - если бы ты слышал мои мысли, ты бы поджал хвост и сбежал от меня подальше. Что-то было в его голосе, в том, с каким надрывом он говорил, что почти заставило Стива ему поверить. - Ты говоришь про тот день, да? – Баки поднимает глаза. – Когда ты убил того нациста? Слушай, любой из нас на твоем месте поступил бы так же. Уголки его рта опускаются. - Да, точно. Но он не верит Стиву – возможно, он не угадал с его мыслями. Казалось, будто то, о чем Баки на самом деле думал, было гораздо хуже. Что-то в этом слегка пугает Стива. Но затем Баки бросает окурок в костер, берет на руки кошку и поднимается. - Пойду-ка я спать, дамы, - говорит он им и отдает честь. – Много не пейте. Гейб поднимает свою фляжку. - Конечно, сержант. Баки бросает на Стива последний долгий взгляд, и это один из тех редких случаев, когда они не могут понять мысли друг друга, и это действует им на нервы. Но затем Баки вздергивает подбородок и поворачивается, направляясь в окоп для сна. Дерьмишко всю дорогу смотрит на Стива через его плечо, пока Стив не различает только два демонических глаза, блестящих во тьме, а потом ничего.

.

Мое сердце – расколото, разорвано, разбито. Твое. Я отдал его тебе. Моя кровь – твоя кровь. Моя боль – твоя боль. Моя душа, мое тело, моя плоть - забери их, храни их. Исправь меня. Ты Мидас, и я жажду твоих касаний. Касайся меня везде, чтобы я смог снова дышать. Прикоснись ко мне, чтобы мое сердце забилось вновь. Прикоснись ко мне, пожалуйста, касайся меня везде.

.

В этот момент ответ очевиден. Не было никакого другого пути. Немыслимо было позволить Стиву принять удар на себя. Поэтому его принимает Баки. Смерть – давний друг, и он уже некоторое время заглядывает Баки через плечо. Так естественно, что его руки, холодные и липкие, обхватывают горло Баки, разрывая между его любовью и неизбежным концом. Но Баки продолжает держаться, он смотрит прямо Стиву в глаза – большие, голубые, полные в равной степени отчаяния и страха. Он хочет это сказать. Не «все будет хорошо», потому что вечность порознь - не про них. Он не может сказать, что сожалеет, потому что это не так, а он не может позволить, чтобы его последние слова Стиву Роджерсу были ложью. Он хочет сказать ему первую и единственную правду, которую он когда-либо знал, которая есть и будет всегда: «Я люблю тебя». Ветер похищает слова у него изо рта, Стива вырвали из него, а у Баки даже нет возможности почувствовать боль. Вокруг синева, и снег, и руки, а потом темнота и конец.

.

Помнишь первый раз, как мы выпили пива? Нам было по четырнадцать, и ты хотел сохранить себе крышки, а я собирался закинуть их в Ист-Ривер, чтобы про это никто никогда не узнал? Я думал об этом сегодня. Мы оба знаем, я далеко не сентиментальный, но по какой-то причине я бы хотел иметь сейчас те самые крышки в заднем кармане. Возможно, чтобы знать, что та ночь была реальной, а не просто игрой моего воображения. Кажется, в последнее время так часто бывает, потому что детали становятся все туманнее. Когда-то я помнил лунную дорожку на воде, как этот свет отражался в твоих глазах. Теперь единственный цвет, что я вижу, - красный. Я такой тупица, знаешь. Думаю, что крышка от Rolling Rock может спасти меня от пули или что-то вроде того. Многие парни носят с собой подобные штуки. У Дум-Дума с собой карманные часы, принадлежащие когда-то его старику. Он говорит, что этот придурок таскал их с собой всю Первую Мировую, и эта чертова штука не дала штыку проткнуть его насквозь. В доказательство этому на оборотной стороне есть большая царапина, вырезанная прямо на серебре. Я когда-нибудь рассказывал тебе, как в первый раз чуть не умер здесь? Мы шли по селу, и наши ботинки постоянно засасывало в грязь. Я держал винтовку, прижимая ее, как Бекка обхватывала свою куклу Маргарет О’Брайен, о, ты бы так сильно смеялся, готов поставить на это. Я почти сам это сделал, но смех застрял у меня в горле, когда первые выстрелы разорвали тишину. Вот что они делают, Стиви: они рвут, словно бумажку, нашу кожу, наши тела, сам ветер. Ты можешь услышать, как они приближаются к тебе, если будешь достаточно тихим, а тогда стояла гробовая тишина. А еще холод. Когда двое рядовых упали, наш командир приказал открыть ответный огонь. Они выходили из-за деревьев по парам и тройкам, как разъяренные волки, а я все продолжал думать: зачем мы это делаем? За что эти дети, которые даже не знают друг друга, умирают? Я понял, что мы просто пешки в старой доброй шахматной игре. Когда пуля задела мое ухо, я почувствовал жар, который бывает только тогда, когда тебя переполняют эмоции, и я подумал, что с меня хватит. И по какой-то абсолютно тупой причине я мог думать лишь об одном: будь при мне тогда та чертова крышка, ничего бы из этого не случилось.