Кому-то надо будет помыть зеркало

Холодное чувство металла остро, как змея, впилось в руку и не отпускало на протяжении всего этого времени, даже когда процесс теплообмена между моей рукой и стволом полностью заряженного Кольта подошел к концу. Я уже не могла сдержать слез, смотря в эти прекрасные голубые глаза. Немного детские, чистые, бескорыстные глаза. Глаза которые всегда, что бы я ни делала, открывали во мне все самое лучшее. Глаза моей совести. Моей еще не прогнившей части души, ее последнего светлого кусочка... Она смотрела на меня с нежностью и пониманием, держа за руку. И молчала. Но сколько же всего она смогла сказать этим молчанием. Это молчание – первый вдох, всплывшего на поверхность воды человека. Молчание – мгновение прежде чем огромный зал разразится бесконечными овациями, зажигая нового гения-музыканта или литератора. Это молчание было оглушительнее крика. И это было ровно тем, что сейчас так чертовски, чертовски необходимо. Я слегка потянула ее за руку. Наши лбы соприкоснулись. Я закрыла глаза и тихо заплакала, не в силах больше сдерживать слезы, этого момента я ждала всю свою короткую жизнь. Так давно я не чувствовала ничего столь правильного... Как будто именно в этот момент я действительно докоснулась до своего смысла существования. Держать эту теплую руку, закрыв свои глаза и прильнув, как к иконе, лбом к ее лбу. Я будто снова научилась дышать, на мгновение забыв как это делается. Именно вдох кажется той самой важнейшей пронизывающей все нутро и всю жизнь метафорой. А этот вдох... Этот вдох был отрезвляющей, но бесконечно спокойной эфирной смесью из мыслей о греховности и святости, добре и зле, стихах и прозе, музыке на дисках и виниловых пластинках. Мой второй первый вдох. Моя, в последний раз моя N... В сих грустных, но светлых и праведных мыслях я слегка коснулась губами ее губ. Нежно... Мягко... Словно это был не поцелуй, не акт близости с человеком, а нечто гораздо, гораздо большее. Это был акт подлинной любви, до сих пор мне неизвестный, до сих пор казавшийся мне таким далеким и невероятным. Именно в этот момент я поняла, что совершила самый правильный, но и одновременно, самый грешный поступок в своей жизни. И все же... Мы любили друг друга. Я и N. Столько лет... С самого детства и до сих пор. Но... Мы не можем быть вместе, это понимали мы обе, общество и, казалось бы, вся вселенная. Я не могу избавиться от зависимости от своего отца. Она же не может разбить узы брака, которыми ее так крепко сковали. Я не смогу жить в мире, где нет ее. Она же не сможет жить в мире, где ей нет свободы. Я не могу потерять ее, как самое святое, что у меня есть. Она же... Не сможет полюбить никогда того, кого никогда в жизни не любила, даже насильно... А потому мы обе не видели иного выхода. Да и... Скорее всего, даже не хотели. Даже не пытались его найти. Прощай, N. И... Надеюсь, хоть в следующей жизни вы встретимся с тобой. И будем вместе. Хоть в ином мире. Хоть с другими лицами и, быть может, не через века... Но я верю, что мы встретимся. И я верю, что мы будем счастливы, моя прекрасная N. Два выстрела раздались сначала в маленькой квартире, а потом эхом, как от салюта пронеслись по всей улице. И, отразившись тысячи и тысячи раз в чьих-то окнах, стенах и зеркалах, вновь вернулся в форточку, за которой его уже никто не слышал. Знаете... Часто пишут в книжках или показывают в фильмах, что, когда ты находишься на волоске от смерти, перед твоими глазами проносится вся твоя жизнь. Говорят, те, кто падают с крыши, успевают прокрутить в голове сотни мыслей, едва коснуться холодного безэмоционально-безразличного асфальта. Успевают подумать обо всем, простить себе и своим близким все, что можно. Понять, что все проблемы в жизни столь же быстротечны, сколь и момент, с которым смерть приближается к тебе все быстрее и быстрее с каждой долей секунды. Люди в падающем самолете пишут прощальные письма любимым. Водитель, застрявший в горящей машине думает о том, кого любит, кого ему больно оставлять в этом мире одного, без защиты. Человек, лежащий в окопе, видящий гранату, летящую в его сторону думает о том, за какую идею он умирает и как он был счастлив в этой жизни.. А был ли он вообще счастлив и за свою ли идею он боролся? Это посмертное сожаление навсегда застывает в застекленелых через мгновение глазах и остается висеть в воздухе как знамение, как внезапная тяжелая мысль, проникшая в голову простого прохожего в, казалось бы, такой чистый и светлый солнечный день. И даже тот самый безымянный герой, в первый и последний раз оттолкнувший зазевавшегося ребенка от несущегося состава, думает, что же он успел сделать за всю свою жизнь. Смотря в эти две горящие фары, похожие на глаза самой смерти, он успевает пережить все: рождение, первый торт, первые шаги, слова, первый велосипед, детский сад, школу, институт, рок концерты, вписки, первую любовь, похмелье, свадьбу, крики детей, развод, смерть родителей, новую работу, покупку машины, квартиры, мотоцикла... Он все это осознает за доли секунды прежде чем поезд преодолеет последние два сантиметра до его грудной клетки с еще пока живым, добивающим свои последние секунды сердцем. Да мало ли о чем люди думают перед самой смертью. Любая смерть – дело одинокое и глубоко-глубоко личное. Это последнее, что я поняла за всю свою жизнь, смотря на прекрасное и уже мертвое тело. Это тоже был священный акт, подобно распятию Христа, подобно началу бесконечного воскрешения в миллионах и миллионах других абсолютно таких же Вселенных. Поэтому никто не вправе меня осуждать за мой выбор, хоть и вправе осуждать за то, что я сделала выбор вместо этой странной нелогичной консистенции математически точных случайностей, называемых Судьбой. И теперь... Прежде чем пуля пистолета преодолела пять миллиметров до моего виска, я не успела подумать о жизни. Нет... В тот момент я думала лишь об одном: "Кому-то надо будет помыть зеркало."