Взгляд с другой стороны

Сегодня мне представилась возможность убить своего врага. Но я не смог. Я притащил его без сознания домой и решил выхаживать, пока тот не оправится. Изуродованный обрубок кисти, и глубокие следы ногтей на шее — пятнами расползлись по коже, смердя на всю округу, рассказывая всем ближайшим тварям о том, что когти эти — непревзойдённого демона, забравшего морского бога. Ши Уду отвратителен, и его хочется только душить и душить, выворачивать его кости наружу, ломать их в мелкое крошево, сделать из него настоящее подобие уродства. Просто дать ему понять, чего стоит настоящее мучение простого юнца, что так отчаянно старался учиться и вознестись, а его столкнули с лестницы и подрезали крылья. И теперь это не крылья вовсе — это кровавое месиво из рубленных перьев и два тянущихся вдоль спины шрама, что больше никогда не заживут. Останутся безобразным клеймом, как если бы он прыснул в лицо Ши Уду концентрированную кислоту. Хэ Сюань каждый раз словно позволял своему врагу одержать над ним верх. И каждый раз он не мог вонзить лезвие ему в горло. Поглубже, да покрутить по часовой стрелке, как заводной ключик крутится у детской, фарфоровой куклы. Хэ Сюань варит для него самые лучшие отвары, и насильно толкает в горло, когда второй пытается противиться: должен понимать, что от него сейчас зависит его жизнь. Он не убил своего врага, когда была возможность, потому что у него, оказывается, ещё есть сердце. Он не убил своего врага, когда была возможность, чтобы они и дальше пытались друг друга убить, но может, лишь другими способами. Хэ Сюань чувствовал себя метелью, что как бешенный зверь, выбегает из-за ряда стволов вековых деревьев и заметает всё белым песком, что люди именуют снегом, — именно тогда его мёртвое сердце переполнялось верой, что он сможет поставить Уду на ноги, и несомненно бы поставил ему новый, костяной протез, и жар начинал расползаться изнутри. Языки пламени будто хлынули в его тело и разум, не давая двинуться дальше. Но он вновь шёл, и под ногами таял снег, река заливалась в ропоте, видя его мощь, однако, вода в ней оставалась горда, и по прежнему смеялась. Хэ Сюаню противна гордыня этой воды, её гадкий рокот и усмешки, и ноги его застывают в её крепком льду, покрываясь коркой. В этой воде умирают рыбы, и тайн своих эта река не откроет, лишь заставляет сжать кулаки и отдаться в её объятия. Чтобы шипеть и пениться, принуждая противиться от её холода, поглощая тело так, будто бы Ши Уду, его враг, унёс бы его в морские глубины, в далёкие дали, в своё логово. Черновод ненавидел чувствовать. Чувства представлялись ему уродливым существом, с жёсткой, чёрной шерстью, малюсенькими глазками и кривыми заострёнными зубами. Существо это гаденько хихикало, расползаясь по комнате Хэ Сюаня и занимая собою всë пространство. Когда же в помещении становилось невыносимо душно, мужчина подскакивал к окну и, открывая его, пускал в комнату прохладные потоки воздуха. Они прогоняли фантомную сущность, приводили мысли в порядок, как сейчас, и лишь тогда Хэ Сюань облегчённо вздохнул. На белом, практически болезненном лице его заиграла вымученная улыбка, и он, оперевшись на косой подоконник, устремил взгляд на небо. Там, среди пушистых спин туч, затаился золотистый диск – солнце, от лучей которого слабо щипало в глазах. Демон поморщился от боли и понурил голову, глаза его не переносили яркого солнечного света. Когда он смотрел на солнце, то глаза начинали болеть так, словно сотни крохотных иголочек протыкали веки, и хоть он и знал о своём недуге и страшился боли в глазах, всё равно иной раз обращал своё внимание на жёлто - белое пятно небесного холста. Боль лишь подогревала интерес и пробуждала некий азарт, но теперь на солнце больше не хотелось смотреть. Всё внимание привлекал Ши Уду, жадным, сизо - кобальтовым взглядом выжигал в нём дыры, обнажая темноту его души. Водяной Самодур оперся ещё целой рукой о тумбу, неспешно поднимаясь. Мужчина с каждым шагом сокращал между ними расстояние, и эта близость только сильнее заколола невыносимым грузом внутри. Одна из рук и вторая в виде обрубка обхватили жёсткую, каменную талию, и горячий нос уткнулся куда-то в спину. Невыносимо горячо. И снова буря разошлась бураном, и никогда не знаешь, когда усилится она пчелиным роем, и когда тебя облеплят с ног до головы. Она, длинная и остроносая, шепчет что-то гнусно и невыносимо приторно. Даже когда Хэ Сюань приказывает своим мыслям остановиться — они заливаются хохотом, ведь тот давно им не господин. Страх сгущается перед глазами пеленой, и жужжание в голове становится только громче. Из врагов в « я спасаю твою жизнь только потому, что мне это выгодно », потом в « между прочим, мы неплохо ужились вместе, вот только не придавай этому слишком много значения », а дальше в « я несомненно поставлю тебя на ноги, чтобы ты понял, что смертью всё не ограничивается », затем в « я бы изготовил для тебя лично самый лучший протез » и, наконец, в возлюбленных. И может, тогда они перешагнут обломки, страшные, гнилые, обугленные, их прошлого, и коснутся ступнями, в кровь стёртыми страдальческой долею, новой земли, что не отравлена укоренившимся, трупным ядом.