Клетка из лебединых костей

      Под ноющими от долгой ходьбы босиком ступнями захрустела дорожная галька. Ощущая себя словно в трансе, я бесцельно брела вперёд и чувствовала, как раскисали мозги. До полной потери контроля над телом — не больше пары минут. До полной фрагментации памяти — мгновение, один взмах ресниц.       Что-то случилось. Я должна помнить. Должна постараться, если не ради себя, то ради кого-то, кого забыла, но сила притяжения оказывается сильнее, и я моргаю, растворяя воспоминания в долгожданном приходе.       Осталось лишь послевкусие: лёгкий шлейф смятения и страха, но, привалившись спиной к единственному фонарному столбу в районе, поняла, что больше ничего не помню. Хочется курить и навсегда остаться с красотой нового мира, который открыло какое-то психотропное дерьмо, принятое по дороге. Здесь ярче, но странно пахнет: смолой и опилками.       Пять.       — Сука, — зашипела, дрожащими руками чиркнув последней спичкой о промокший под проливным дождём коробок. Вода была везде — под ногами, за шиворотом плешивого, пережившего прабабку, пережившую блокаду, пальто.       Четыре.       — Блять, — слюни забугрились на губах, сползая по подбородку вниз к изуродованной синяками шее. В один миг весь смысл моей сраной жизни свёлся к тонкой, чертовски дерьмовой сигарете.       Три.       Кончики пальцев онемели, и последняя спичка выпала из рук. Мне показалось, что я услышала, как надменно, издевательски она ударилась о землю, вспыхнула, а затем потухла.       Два.       Нервным, рваным движением я утёрла пот и воду со лба тыльной стороной ладони, быстро сморгнула капли дождя с ресниц. Непередаваемое ощущение покоя просачивалось сквозь босые ступни, испачканные грязью и кровью, взмывало к горлу, где в зачатке тлела паника.       Один.       Время остановилось. Я в последний раз глубоко вдохнула, ощутив, как влажный воздух застыл в лёгких, камнем улетев в желудок.

***

      Сыро. Грязно. Холодно.       Дождь барабанил по крыше авто, ставшего моим жилищем. Я мерно всхрапнула, по старой привычке попытавшись перевернуться на правый бок, вместо мягкой подушки лицом уткнувшись в жестяную банку из-под пива.       Провела языком по иссохшим губам, слизнув пару капель, в надежде почувствовать солод, но потерпела поражение. Одинокая сопля скатилась по подбородку, и я смахнула её рукой.       Пора просыпаться.       Голова разрывалась на части. Я едва ли помнила, чем закончился вчерашний вечер, но это отнюдь меня не удивляло. Бывали дни и похуже: порой я забывала собственное имя.       Одетта.       Такое забудешь.       Сиэтл как всегда радовал, но в кавычках. Я разлепила глаза, слипшиеся за четыре часа сна в позе эмбриона на переднем сиденье минивэна, и потянулась, насколько это позволяла жилплощадь.       Десять минут потребовалось на то, чтобы достать переживший взрыв на Фукусиме мобильник, затерявшийся среди груды бытового мусора: пара рваных чулок, недоеденный сэндвич с тунцом, уже развонявшийся на всю машину, хозяйственное мыло и полудохлый планшет. Собственно, вот и всё моё имущество. Двухкомнатное льготное жилье я просрала ещё в прошлом году.       Со стандартным набором мыслей о том, как пережить ещё один вряд ли сулящий что-то хорошее день, я вывалилась наружу, захватив косметичку и мятую рабочую рубашку. Мерзость. Нужно срочно постирать вещи, а заодно — прополоскать просто адски гудящие мозги.       — Привет, Кэл, — помахала своему ближайшему соседу, которому, в отличие от меня, повезло меньше. У меня хотя бы был мамин минивэн, а у него помимо картонной коробки числились лишь сахарный диабет и от силы полгода жизни. Странная дружба. Странное соседство. Три года назад я бы не хотела знать, чем всё для меня закончится.       — Добречко, хвостик, — от уха до уха расплывшись в беззубой улыбке, прохрипел старик, перебирая в руках какой-то мусор. Хвостиком он стал называть меня после того, как в прошлом месяце я вернулась с попойки со страпоном в заднице. — На работу?       — Ага, взять тебе чего-нибудь? — Я уже толкала руками дверь на заправке. Очередная моя привилегия — Кэла туда не пускали из-за вони и внешнего вида, а я периодически мылась и водила дружбу с заклинательницей этой старой бензоколонки.       — Хлебушка, — жалостливо протянул мой сосед. — И пару грамм водочки, — ожидаемо добавил.       — Обойдёшься, — глянула на телефон с разбитым экраном, проверяя время. — Ещё даже девяти нет, а ты уже синий.       — Это потому что я замёрз ночью, — обиделся Кэл, кутаясь в драную куртку, найденную на помойке. Его лежбище было парой метров дальше. К тому матрасу, на котором он спал, я не приближалась, но с его слов знала, как холодно спать в такую погоду.       Раз в месяц Кэл куда-то уходил, после чего возвращался с помытой головой и бритый. Всё остальное время он проводил здесь, на заправке, собирая деньги на лечение своего несуществующего рака. Какой-то процент отдавал локальному менеджеру этой «сети», на оставшиеся — всегда напивался.       — Ты само-то себя в зеркало видела, деловая?       Лишь краем глаза в отражении зеркала заднего вида.       — Тут, — Кэл схватил себя за горло. Я потянулась к шее, нащупывая болезненные точки.       — Ты с таким делом поосторожнее, хвостик.       — Проще сказать, чем сделать.       Утром на заправке было пусто, и я без зазрения совести могла позволить себе двадцать минут на грязном толчке. Достав из кармана мокрую пачку сигарет, я с ногами взобралась на сортир и закурила, пытаясь восстановить в памяти события вчерашнего вечера.       Пусто. Прям какое-то перекати-поле.       Я выдохнула едкий дым, с недовольным прищуром разглядывая себя в зеркале. Просрано, безбожно просрано — всё: от милого личика до мало-мальски человеческого образа жизни. А ведь всего два года назад я по праву считала себя красавицей, пока окончательно не разделалась с последним рубежом, превратившись в собственную мать.       Грязная, тупая шлюха, сливающая последние бабки на наркоту, находящаяся по уши в долгах — вот кем была она и кем стала я. Яблоко от яблони, как говорится.       Я собрала длинные тёмно-русые, неровно стриженные кухонными ножницами волосы в хвост, открывая взору бледную шею, покрытую синяками. Судя по опечаткам рук с обеих сторон — меня душили, а вот кто и почему — я не помнила. И больше не хотела.       В наличии сегодня имелась только холодная вода, и я не стала затягивать с умыванием, быстро оттерев с лица грязь и куски запёкшейся крови. Судя по тому, что в остальном я была целёхонькой — кровь не моя, а остальное, по сути, меня ебать не должно.       Я стянула грязные шмотки, запихав их в мусорный пакет, чтобы после сдать в прачечную, и, напялив на себя на пять размеров больше меня рабочую форму, вышла из туалета.       — Кэс, — из-за прилавка улыбнулась средних лет женщина. — Привет.       Она уже протягивала мне заранее заготовленный пластмассовый стаканчик со среднего качества кофе, и я знала, что за спиной она прятала списанный с продажи, немного подсохший круассан с клубникой. Всегда прятала, вот уже целых полгода.       И ни разу в течение шести месяцев я не назвалась своим настоящим именем: во-первых, потому что ненавидела его, а во-вторых, потому что во-первых.       Имя у моей пухлой подруги было под стать её простоте: Саманта. Саманта Смит — среднестатистическая кассирша в ночь и педикюрша в дешёвом салоне при свете дня, мать двоих тупорылых выродков, один из которых уже стал таскать у меня из карманов травку. Впрочем, я не жаловалась, ведь два раза в неделю мне выпадала уникальная возможность загадить добрым людям ванную комнату и помыться в горячей воде у Саманты дома.       — Привет, — я чмокнула её в щеку. — Как жизнь? Как муж? Как дети? Давай всё сразу и одним предложением.       Она закатила глаза, но сохранила тёплую улыбку на губах. Лишь когда её взгляд добрался до синяков на моей шее, Сэм напряглась.       — С тобой всё нормально?       — Да, — я пожала плечами. — Не помню, но, кажется, я отлично провела вчера время.       — Завязывала бы ты с этим, Кэс. До добра не доведёт.       — В этом весь смысл, Сэм. Я не планирую, чтобы всё хорошо закончилось.       — Некому тебе мозги на место вставить, — вздохнула она, закончив этот разговор.       — Но ты постараешься, — улыбнулась я.       Сэм была прекрасной женщиной. Немного нескладной и невезучей по жизни, но очень доброй. Она трепала меня по щекам, приносила домашнюю еду в зелёных пластмассовых контейнерах и всегда интересовалась моим здоровьем. Я даже отпраздновала это Рождество вместе с её семьёй. Не сказать, что вышло удачно, но я не строила надежд на этот вечер. Ничего грандиозного или киношного: пьяный мужик, муж Сэм, семейный скандал, разбитая тарелка, и я, вместе со старшим сыном Смитов доедающая со стола еду.       Позади неё гудел телек. Погода, толк-шоу, отборный музыкальный шлак и Дисней, который я смотрела тут каждое утро перед работой.       — …а он мне говорит…       Краем уха я слушала неназойливый трёп Саманты, деревянной палочкой помешивая капучино, локтями упираясь в кассовую стойку.       — …Мы прерываемся на чрезвычайные новости.       — …а я ему…       — …был убит…       Убитые мальчики, распятые девственницы — ничего удивительного, ничего примечательного, и всё же что-то зацепило меня на экране зомбоящика: новая, клишированная красотка-репортёр или же жирная, смуглая рожа смутно знакомого мекоса?       — Эй, Сэм, сделай погромче, — я кивнула носом в сторону телевизора.       Подруга щёлкнула пультом и вместе со мной уставилась на экран.       — Вечером шестнадцатого апреля Эрнен Корсезе был найден оперативной группой зарезанным на пересечении…       — Боже, какой кошмар, — прошептала Саманта, театрально схватившись за сердце. Мне хвататься было не за что, у меня не было сердца, и я просто безразлично отвела взгляд в сторону, возвращаясь к своему завтраку.       Ничего удивительного — очередной наркалыга, получивший по заслугам.       — При нём было найдено двадцать грамм кокаина, — не унималась белобрысая проститутка с ботексными губами. — Полиция уже начала расследование.       — Тьфу на него, безбожник, — резко сменила милость на гнев моя подруга, душой охладев к жестоко зарезанной жертве. Ещё одно её сомнительное увлечение — воскресные визиты в церковь. Мы не сразу научились уважать идеалы друг друга. — С такими только так.       Я улыбнулась своим мыслям, допивая кофе. Ох, знала бы ты, Сэм, что твой сын толкает дурь десятилеткам, ох, знала бы…       Мой телефон-развалюха запиликал в заднем кармане брюк, и я отвлеклась от новостной сводки, отвечая на звонок.       — Ало, Кинсли?       — Одетта, у нас открытие выставки через три часа. Где тебя черти носят? — с ходу заорал в трубку мой дядя, по совместительству — начальник. Кроме как по блату и из-за жалости на работу меня бы никто не взял — это и ежу было понятно, с моим-то криминальным прошлым. И настоящим.       С вакансиями в центре занятости как-то не срасталось. Я вылетела с трёх работ, не подразумевающих каких-либо интеллектуальных затрат, за прогулы и пьянство на рабочем месте. Небольшое социальное пособие покрывало затраты на нужды первой величины — таблетки, а скудную зарплату девочки на побегушках в картинной галерее тратила на еду и бензин. Жила скромно.       Про выставку я забыла, как и о том, что за дополнительные двадцать долларов обязалась выйти пораньше и помочь с приготовлениями.       — Уже подъезжаю, — соврала, вешая трубку.       — Заедешь вечером? — перекидывая отвисшую после родов грудь через кассовый аппарат, улыбнулась Сэм. Ей вроде было около тридцати, но в силу жизненных обстоятельств выглядела Смит гораздо старше.       — В музее открытие новой пафосной выставки для богатеньких, я там до вечера в пояс кланяться должна. Звякну, как закончу.       Мы распрощались, и я не забыла захватить Кэлу кусок хлеба с сыром. Водку, естественно, не купила, зная, что этот старый проныра всё равно не пропадёт — уже к обеду будет в стельку угашенный кидаться под машины в надежде поиметь куш со своей страховки десятилетней давности.

***

      Опоздала я на три часа, застряв в пробке. Богатенькие дети богатеньких родителей заставили всю парковку своими навороченными бентли, и ещё полчаса я потратила на то, чтобы пристроить свою рухлядь.       Кинсли всыпал мне по самое нехочу, но грызться времени у нас не было. Как и обсуждать то, почему моя шея синяя.       — Не хочу знать, — прошипел он, взволнованно потея. — Намотай что-нибудь. Прикрой это. Одетта, это самый важный день в моей жизни, ты понимаешь?       Я закатила глаза, «перебинтовывая» шею старым шарфиком, завалявшемся в шкафу с оставленными посетителями вещами.       — Ты видишь людей? — Кинсли заулыбался, когда мимо прошла деловая дамочка в немного откровенном, но неприлично дорогом платье. — В это место наконец-то пришли люди! Только попробуй что-нибудь испортить, поняла? — а потом всучил мне поднос с шампанским и пинком под зад выгнал в главный зал.       Кинсли в нашем роду был кем-то вроде алмаза в куче дерьма. Выбился в люди, стал управляющим своей собственной небольшой художественной галереи. Даже племянницу нерадивую пристроил, правда, не то чтобы совсем уж официально. У меня не было ни мед. справки, ни страховки.       Зато руки и ноги были в рабочем состоянии, когда не ломало и не трясло после дозы, но перед работой я никогда не употребляла, разве что по рюмке виски с Тобиасом в подсобке…       Вокруг было шумно, куча народу. Все в дорогих костюмах, вычурных брендах от кутюр. Приглашённый квартет живой музыки жалостливо завывал в углу, пока снобы расхаживали вдоль и поперёк, с видом ценителей разглядывая новую экспозицию.       Я не узнавала ту конуру, в которой работала. Судя по тому, что полы были начищены до блеска, Кинсли нанял приличную уборщицу. После моих попыток оседлать швабру всё всегда, почему-то, становились только грязнее.       Пыльные стены, на которых обычно весела скромная и бестолковая коллекция моего дяди, были вымыты, перекрашены и увешаны чем-то, что больше, чем один человек, считало грандиозным.       — Убожество, — напугал меня голос из-за спины.       Я схватилась свободной рукой за сердце, а когда развернулась и увидела Тобиаса с гадкой ухмылочкой на лице — нахмурилась.       — Я такое за пять минут нарисую и возьму дешевле. Лям долларов за это говно, ты посмотри.       — Ты настоящий ценитель, Тоб.       Тобиас был страшненьким, задрипанным очкариком, окончившим первый курс художественного университета и теперь возомнившим себя великим критиком.       Мы стали разносить шампанское, по мере возможностей сливаясь с толпой, стараясь не мешать снобам. На фоне местных дам я была похожа на сточную крысу, воняющую рыбой и дешёвым табаком, и публика не пыталась скрыть своё презрение.       Я с трудом сдерживалась, чтобы не плюнуть кому-то в морду, напоминая себе про щедрые чаевые от руководителя этого сабантуя — очередной местный богач, наследный сын наследного сына в десятом колене. Мне бы столько долларов — и вместо нудного бубнежа о высоком, здесь и сейчас развернулась бы лучшая вечеринка всех времён и народов.       — Где Аня? — засуетился Кинсли, цепляя меня под локоть.       — Не знаю я, где эта русская, — зашипела в ответ, раздосадованная тем, что чуть не пролила дорогущее шампанское на свою единственную рубашку.       — Значит, ты иди, — прикрикнул он, отводя меня в сторону.       — Куда?       — К этому мистеру Боттичелли, срочно нужно подать лобстеров.       — Лобстеров? В картинной галерее?       — Заткнись, Одетта, и шуруй работать.       Ненавижу его за то, что знает моё настоящее имя, но деваться было некуда. Плюс он обещал десять баксов сверху, если я не навернусь с подносом. Вот это куш, — сказал бы Кэл.       Я работала в галерее уже почти год, а о существовании некоторых помещений даже и не догадывалась. Когда Кинсли провёл меня по узкому коридору, Бог весть знает где раздобыв тележку с морепродуктами, у меня по подбородку потекли слюни…       Слопать бы хотя бы кусочек…       — Давай, одна нога здесь, другая там, — подтолкнул меня дядя.       — А ты почему не можешь?..       Но ответ на этот вопрос узнать мне было не суждено.       В этой комнате было тише, не так многолюдно. Все сидели за большим круглым столом, распивая виски. Моё появление никто даже не заметил, и я была несказанно тому рада: ведь знала, что кроме презрения от них ничего не дождусь.       Я стала раскладывать еду по тарелкам, стараясь не вслушиваться в монотонные разговоры.       — …сделка…       — …я же предупреждал…       Смех, звон, запах табака и освежителя воздуха с многоименным названием «морской бриз».       — Подлей, — безразлично бросил пожилой мужчина, когда я подошла к столу, намереваясь воздвигнуть на него блюдо.       А потом случилось то, чего я никак не могла ожидать, ведь между фамилией Боттичелли и Перес разница была, сука, в добрые девять букв.       Из лёгких выбило весь воздух, а сердце ухнуло где-то в районе горла. Я замерла с пустым стаканом в руках, уже подозревая, что на следующем выдохе осколки разлетятся по лакированную паркету.       Он был удивлён не меньше меня. Тёмные, почти чёрные глаза исподлобья заблестели в замешательстве, а руки крепко сжали маленькую, в сравнении с его лапой, ручку.       Всё вокруг замерло вместе с тем, как мы уставились друг на друга. Даже старый дед, которому виски уже было выше крыши, заткнулся, до этого выпытывая у меня, когда же я налью ему его бухло с пятью кубиками льда.       — Одетта? — прокашлявшись, спросил он.       — Прескотт Перес, — прошептала я, глядя на своего бывшего.