Момент забытой реальности

Гори, сияй, моя звезда,

Звезда любви приветная…

Ты у меня одна заветная,

Другой уже не будет никогда…

Звезда любви, звезда волшебная,

Звезда прошедших дней,

Ты будешь вечно незабвенная

В душе измученной моей…

Твоих лучей небесной силою

Вся жизнь моя озарена:

Умру ли я, ты над могилою

Гори, сияй, моя звезда!

«Смерть не предел мечтаниям»

      Здравствуй, мой дорогой Ремус,       Как ты? Как твое здоровье? Надеюсь, у тебя все хорошо, чего я совершенно точно не могу сказать о себе. А жаль, не поверишь, очень хотелось похвастаться! Извини, что долго не писала, я и так слишком поздно поняла свою ошибку и теперь до конца моих, увы, коротких часов буду корить себя за нее.       Это письмо я пишу в надежде, что ты поймешь причину, почему я до сих пор сохранила надежду в то, что Сириус невиновен в смерти моего брата и его жены. Это письмо… мое прощальное письмо, и мне хотелось бы посвятить вам — моим самым любимым ребятам, что всегда меня поддерживали и не бросили (чего я, кстати, неимоверно боялась), когда я осталась инвалидом. Вы — моя опора и поддержка, самый яркий луч света в моей жизни, моей нелегкой, недолгой жизни.       Словно сейчас помню, как мы ночью у камина гостиной Гриффиндора торжественно клялись быть лучшими друзьями до конца своих дней, а затем постоянно, при любом удобном случае обращались именно так друг другу и только так. Ах, до сих пор ношу наши парные браслеты с надписью: «Best friends forever». Жаль, уже не могу вспомнить, где же я их купила.       Почему из всех вас рядом остался только ты? Почему мой любимый муж заключен в Азкабане? Почему же остальные погибли? За что так судьба жестока со мной? Поэтому это письмо целиком и полностью я посвящаю лишь двум оставшимся в живых — тебе и Сириусу.       Так к чему я веду. Ты всегда был самым умным в нашей компании и, думаю, понял, что я умираю. К сожалению, уже ничего не изменить. Наверное моя скорая кончина — какое-либо проклятье от Нюниуса. Никогда не любила его. Мерзкий, высокомерный тип. Да и к его бывшей подружке Эванс особой симпатии не питала, считая ее выскочкой и откровенно не понимая, что брат в ней нашел. Однако все же по воле случая мы стали подругами к пятому курсу.       Не знаю, каким таким образом в мою светлую голову пришла не менее светлая идея поведать о своей жизни, но все же я решила написать задуманное. Когда, как не сейчас, решаться на столь невероятные планы. Верно?       Итак, думаю, для начала я представлюсь. Я Джейн Юфимия Поттер, сестра-близнец Джеймса Поттера. Сколько я себя помню, мы всегда были не разлей вода. Я восхищалась братом, что был старше меня на 16 минут и который придумывал классные шутки и веселые затеи. Я везде таскалась за ним хвостиком. Вместе мы лазили по чужим двором и таскали яблоки, вместе дрались с соседскими ребятами, что посмели чем-то нас обидеть. Это приводило в ужас наших родителей. В конце концов, я девочка! Хотя вела я себя скорее как мальчишка-беспризорник, везде таскавшийся за своим кумиром. Да, веселое было время. Для нас. Не для родителей. Какое-то время они серьезно подумывали над тем, чтобы отправить меня в Шармбатон. Слава Мерлину, мы с Джимом их отговорили тогда. Мы оба не представляли жизнь друг без друга.       А затем мы вместе отправились в Хогвартс, вместе поступили на Гриффиндор, вместе подружились со самыми лучшими людьми в наших жизнях (ну кроме Питера, к которому я тогда, как ты знаешь, не питала особых симпатий, да и вообще он был мне противен; я всегда видела в нем стеснительного мальчишку, что постоянно таскался за нами), вместе бедокурили и придумывали шалости и проказы, которые обычно заканчивались отработками. Но нам было это неважно, главное, что мы были вместе. Мерлин, да если б мне только разрешили я бы с самого начала поселилась в вашей комнате. Хотя я и так там часто ночевала — кровать у окна с прекрасным видом на Запретный Лес, который, к слову, не являлся для нас таковым, всегда была свободна, и я часто спала на ней, если только мы засиживались допоздна.       А дальше незаметно пролетал год за годом. Образовался клуб мародеров, в котором находилась и я, ведь Джеймс не мог позволить сестре остаться в стороне. Это были самые прекрасные годы в моей жизни, вспоминая на моем лице появляется лучезарная улыбка. «До ушей», как часто говорил Сириус.       К слову о Сириусе. Он всегда был исключением в моей жизни — веселый, заботливый, неунывающий, компанейский — он являлся моим идеалом. Ох, как я ревновала его к каждой девушке, что смела подходить к моему божеству! Жаль, но он видел во мне лишь друга. Я никому не рассказывала о своих чувствах, но подозреваю, что в отличие от моего недалекого братца, (да простит меня Джеймс!) давно уже все понял. Так что… Спасибо, что молчал!!!       Это и вправду были самые прекрасные годы моей жизни, наполненные шутками, розыгрышами, учебой, дружбой, улыбками и, конечно же, конечно же, издевками над Нюнчиком.       А потом… потом случилось то, что полностью перечеркнуло мою былую жизнь, казалось, что все происходящее до этого было лишь сном. Прекрасным, сказочным и невероятным сном. Настолько невероятным, что не хотелось просыпаться…       Я никогда об этом не рассказывала, но думаю, хватит с меня молчания. Это произошло утром двадцать седьмого августа. Мы пошли прогуляться по тогда еще тихому и относительно спокойному Лондону. Когда шли по тротуару близ дороги, Джеймс и мама с папой шли метра на три впереди меня, а я отставала. Передо мной шла дама с ребенком на руках. Знаешь, с таким маленьким смешным карапузом, в руках он сжимал небольшого плюшевого синего зайца с красивым атласным бантом на месте, где должна была бы быть шея. Совершенно неожиданно эта его игрушка упала, он отчаянно потянул к ней свои маленькие пухленькие ручки, что-то даже недовольно вякнул, но женщина не обратила внимания, лишь ускорив шаг.       Я наклонилась поднять зайчика, даже не замечая сумасшедший автомобиль, уже заехавший на тротуар и направляющийся в мою сторону. Желтая машина, красиво крутанув вокруг дерева, стремительно приближалась ко мне и через пару секунд решительно наехала на мою жизнь, отбросив меня в железному столбу.       Никогда не забуду этот противный хруст ломающегося позвоночника и парочки менее важных костей. Эта дикая боль по всему телу… Я потеряла сознание…       Очнулась уже спустя четыре недели в белых комнатах больницы магической Британии. Голова была ватной, руки словно налились свинцом, но я хотя бы имела возможность ими двигать, а вот ноги… я уже плакала от отчаяния, когда в палату забежал врач, быстро вколов мне снотворное, о чем я узнала буквально через пару минут. А потом, очнувшись через день от этого наркотического сна, мне довелось услышать разговор. В ушах звенело, но я ясно и четко услышала одно — я больше никогда не смогу ходить. Вообще. Сильный удар, перелом позвоночника, атрофированные мышцы ног, повреждение нервов и куча болячек еще сверху в придачу. Все это угнетало. Особенно обидно было то, что я лишилась всех тех прелестей жизни, что не ценила в один день…       Следующие полгода я как будто пребывала в тумане. В течении тех двух месяцев, проведенных в больнице, я поняла, что вы, мои самые лучшие друзья, абсолютно ничего не знаете о моем состоянии и вообще причину, почему меня нет в Хогвартсе. Родители все-таки заставили Джеймса вернуться в волшебный замок и взяли с него обещание никому из вас ничего не говорить. Они надеялись, что все встанет на свои места…       Увы, увы, увы. Их надеждам не суждено было оправдаться. Меня постоянно таскали по врачам, но те лишь разводили руками, не зная, как мне помочь. С каждым новым визитом к ним моя надежда все угасала и угасала, пока не потухла совсем, ровно, как и я.       Я закрылась ото всех в своем маленьком мирке, словно в трансе, глотая обезболивающие и снотворные, чтобы уснуть — каждую ночь ко мне, вежливо стучась в открытую дверь, приходили кошмары. Я стала слабее не столько физически, сколько морально — у меня не хватало смелости ни жить, ни умереть. Постепенно от былой загорелой, жизнерадостной, активной, бойкой девчонки, ищущей приключения на одно мягкое место, не осталось и следа.       Я выгорела как эмоционально, так и физически. Об этом свидетельствовала белая, как мел кожа, жидкие волосы, мешки под глазами и тощие руки с такими же тощими ногами.       Родители часто сорились, кричали друг на друга. Мама постоянно плакала навзрыд, проклиная судьбу. Папа еще держался, но всякий раз после душа я видела его покрасневшие от слез глаза. Они как будто тоже угасали вслед за мной.       На Рождественские каникулы приехал Джеймс, немного разогнав полумрак моей жизни. Он был, мягко говоря, в шоке от моего вида, однако ничего не сказал, просто подошел, аккуратно обнимая за плечи.       Брат у меня, конечно, мировой был. Он часами потом сидел рядом со мной, рассказывая о жизни в Хогвартсе — я попросила, предупредив, чтобы он не пугался, если внезапно начну плакать.       А он все говорил и говорил, и знаешь, на душе становилось как-то спокойнее. То ли от того, что про меня не забывают, то ли от того, что у Сириуса за это время не было ни одной девушки.       Я видела, что смотря на меня, Джеймс еле сдерживается, чтобы не заплакать. Внезапно как-то раз наш разговор зашел о квиддиче — Джеймс сломал метлу. Тогда, немного подумав, я хрипло выдавила: «Возьми мою. Мне она все равно больше не нужна. Мне нельзя летать». Ох, его лицо было тогда таким убитым, что ли? Он быстро выбежал из комнаты, и через несколько мгновений в соседней комнате раздались глухие рыдания — ему было больно.       Потом он уехал, укатил в свой Хогвартс, а я же решила догонять программу — на дом приходили учителя, а в конце учебного года дома, под присмотром профессора Флитвика я разом написала все экзамены, попросив ничего не рассказывать о моем состоянии обитателям Хогвартса.       Мою комнату переоборудовали — теперь вместо плакатов и картин стены украшали деревянные поручни, чтобы в случае чего я могла самостоятельно забраться обратно в коляску в случае падения. Мой гардероб практически не изменился, разве что теперь я обходилась без школьной формы, ненужных бантиков и галстуков вместе с ободками. Также из моей жизни полностью исчезли обожаемые мною юбки и колготки. Да и сам шкаф переместился поближе к кровати. Исчезла гора косметики. Не то, что бы мне было нельзя, мне просто не хотелось этого.       Обыкновенно, еду мне приносила мама, сетуя на то, что я не хочу переезжать в комнату на первом этаже. Я наотрез отказывалась от этого мне хотелось быть ближе к большому прекрасному небу — я скучала по высоте, по квиддичу…       А потом случилось чудо. Самое большое в мире чудо. Совершенно неожиданно на пороге моей комнаты появился предел моих мечтаний, парень со звездным именем по которому сохла добрая половина девчонок Хогвартса.       Появился и застыл как вкопанный, ровно как и я, совершенно не ожидавшая увидеть его здесь. Мой взгляд, полный непонимания и ужаса, сменился гневным ураганом, переместившись на ухмыляющегося у двери Джеймса.       — Поттер! — Взвизгнула я. Нет, ну как он мог! Взгляд Сириуса тоже упал на друга, и Бродяга, схватив его за шиворот, практически закричал:       — Почему ты ничего не сказал?!       — Во-первых, успокойся, — отчеканил Джеймс, отдирая от себя Сириуса. — Она сама попросила меня ничего вам не говорить. — Джеймс укоризненно посмотрел на меня, и я вся вспыхнула, хотя, кажется, с моей бледной кожей это больше напоминало легкий румянец. — Во-вторых, сестренка, я же понимаю, что если бы ты знала о приезде Сириуса, то наверняка придумала, как бы удрать из дома.       — Ты так не хотела меня видеть, — растерянно пробормотал Сириус, стараясь смотреть куда угодно, только не на мои ноги.       Уже не помню, что именно, но я что-то быстро затараторила, кажется, повторяя некоторые предложения. Ха! Надо было видеть ошарашенные лица парней. В ужасе закрыв лицо руками, я отчаянно простонала:       — Мерлин, что я несу?!       Несколько долгих секунд в комнате царила тишина, после чего Бродяга, сделав несколько шагов, заключил меня в свои объятия, тихо прошептав:       — Я тоже скучал.       С того самого дня моя жизнь приобрела краски. Джеймс и Сириус часто вытаскивали меня на улицу даже через «не хочу». Постепенно мое лицо и кожа обретали краски, в глазах вновь заплясали озорные чертики (ох как же рады были тогда родители!). Также постепенно я привыкала к тому, что спускалась на руках у Сириуса, пока Джеймс возился с коляской.       К концу лета подтянулись и Питер, и ты, Ремус. Я была так счастлива. Казалось, даже смогу взлететь! Как-то я сказала об этом Сириусу в припадке откровений, на что тот, рассмеявшись, ответил:       — Только не улетай от меня. Ладно?       Однако все хорошее быстро кончается. Кончилось и лето, началась учеба, и вы все разъехались. Наконец мои тревоги быть брошенной или отвергнутой исчезли из моей жизни. На этот раз я не осталась одна — со мной были мои воспоминания о чудесном лете и мимолетном поцелуе Сириуса в щеку.       Совершенно неожиданно я открыла для себя профессию дизайнера. Порой я засыпала лишь под утро, до такой степени поглощенная новым проектом. Я полностью отдала себя этому делу. Нет, ну конечно, я училась. Да, училась. Конечно.       Время до Рождества пролетело незаметно, ведь ребята часто писали мне письма. Приехали Сириус, Джеймс и… О Боже, сама Лили Эванс! Я была, мягко говоря, в шоке от того, что мой братишка все же добился сердца неприступной рыжей красавицы.       К родителям тут же пришла идея познакомиться с родителями со стороны Эванс. Поэтому я была благополучно оставлена на Сириуса, а на дом был наложен десяток защитных заклинаний. Но последнее меня не волновало, в моих мыслях был лишь ОН. Целых два дня наедине с самим Сириусом Блэком! Я была готова визжать от восторга! Думаю, понятно, что моя влюбленность никуда не делась.       В тот потрясающий день я читала в своей комнате, сидя в коляске, как книга неожиданно выпала из моих рук, покатившись по полу. Сириус тут же примчался на шум из моей комнаты, испугавшись, что я в очередной раз упала вместе с коляской. Он помог мне поднять книгу… А дальше…       А дальше, конечно, обидно, но я не помню… Совершенно не помню, что было до тех его самых заветных слов:       — Да. Я влюбился в одну девушку, которая раньше мне была как сестра.       Я была немного ошарашена его словами и немного затупила, а потому с совершенно дурацким видом спросила:       — Кто это?       — Ты, Джейн.       Я тогда лишь недоуменно захлопала своими длиннющими ресницами, с недоверием смотря на его точеные черты лица. А потом он меня поцеловал… а я ответила…       Дальше все закрутилось, завертелось… Мы встречались, подолгу сидели вдвоем, крепко обнимались при встрече, втайне целовались…       И никто не знал о нас. О нашей любви. О наших встречах. О наших поцелуях… Не знали ни родители, ни Джеймс, ни вы, наши любимые друзья. Хотя, думаю, ты как всегда обо всем догадывался… Как всегда…       Наше счастье длилось полгода, а потом вы вместе закончили Хогвартс, вместе поступили в Аврорат, вместе стали мракоборцами. А я снова чувствовала себя лишней. Я чувствовала себя обузой — такими вымученными были ваши улыбки при виде меня.       Я тоже улыбалась вам. Тоже прятала лицо за маской. Тоже скрывала боль за улыбкой. А потом прятала лицо в душистой, пахнущей полынью подушке. И рыдания мои глухо разносились по комнате… И небо плакало вместе со мной, даря капли дождя иссушенной солнцем земле.       Вновь я таяла. Вновь закрывалась ото всех в своем маленьком мирке. Вновь я принимала снотворное с просто отвратительным сладким вкусом. Вновь я открывала двери кошмарам, пуская их в свои ночи. А они вновь наполняли мою жизнь мраком и отчаянием.       А потом погиб он. Мой отец. Еще утром мы с ним ссорились, он ругал меня за мою неаккуратность, ведь всего за тридцать минут я успела пролить свой любимый чай с лимоном и засушенными цветами ромашки и уронить на пол тарелку с бутербродами. А потом он ушел, но не вернулся. Никогда.       Как же я потом жалела, что потратила свои последние минуты с ним на глупые, казалось, детские ссоры! Как же я потом ревела…       Но, как ты всегда говорил, не бывает худа без добра. А я тебе никогда не верила. Честно, и сейчас не верю. Но тогда эта трагедия, хоть всего на несколько дней, но вновь сблизила меня с вами, пока жизнь опять не раскидала нас, сделав практически чужими друг дружке.       Потом вас отправили на передовую. Где вы подвергались просто сумасшедшему риску. Лили часто стала заходить к нам в гости, каждый раз приходя и уходя в слезах. Я тоже плакала. Плакала от отчаяния и чувства собственной беспомощности, ненужности. Я плакала, но слезы почему-то не помогали.       По вечерам я мечтала, молила небо, чтобы утро никогда не наступило — очень боялась получить то же письмо, что пришло мистеру Чоксу. Это самое письмо, сообщающее о смерти его любимой единственной доченьки, которая до чертиков к двадцати годам стала походить на, увы, покойную жену Карлуса Чокера. Письмо принесла серая потрепанная сова с подбитым правым крылом ровно в семь утра. С тех пор, узнав об этом страшном известии, я содрогалась от каждого удара веток наших яблонь в окно.       А от вас все не было известий. А потом в моей жизни появилась она, девушка, что вновь вселила в меня надежду ходить, доказав это на своем собственном примере из жизни. Она поделилась своей безрадостной историей старшего брата-инвалида, которого всего пять месяцев назад убили Пожиратели. Не знаю почему, но именно это сподвигло меня на это безумное, казавшееся тогда невероятным желание осуществить свою мечту и пойти. Я поняла, что не хочу больше видеть опечаленное лицо матери, не хочу видеть вашу печаль при виде меня, бледной, с тощими ногами девушки. Поняла это, лишь взглянув на распахнутое настежь окно. Поняла, что хочу жить как все.       Постепенно я училась жить. Каждый божий день, просыпаясь, я брала в руки книги с советами для таких же людей, как и я. Дни до той аварии, катастрофы казались мне такими счастливыми, радостными — там я могла ходить! Сейчас же все это было чудом, мечтой, нет, даже звездой, такой далекой и недосягаемой. Как уже сказала, я училась заново жить. Улыбалась каждой мелочи, а просматривая альбомы, я вновь мечтала — мечтала бежать. Вскоре научилась давать отпор кошмарам и, наконец, подавила душащий меня столько лет червячок сомнений о своем собственном бессилии.       А потом случилось то, что стало для меня чудом, самым большим для меня чудом — моя звезда сама упала ко мне на Землю. Я встала, сделав всего пару шагов. Моих первых за столько лет шагов…       Коляска пошатнулась, с грохотом, сопровождаемым раскатами грома, падая на пол. Но мне было все равно, я полностью была поглощена этой восторженной мыслью: «Я могу ходить!».       На грохот тут же примчались мамуля и Лили, что до этого, вероятно, пили в гостиной душистый зеленый чай. Обе, как вкопанные застыли на пороге, у обоих вырвался тихий вскрик при виде меня, а потом они обе в голос заплакали. А я стояла, повернув к ним голову, и не понимала, почему они обе ревут, наоборот, мне хотелось хлопать в ладоши и смеяться от переполнявших меня счастья и радости. Ой, неужели я снова могу ходить? Ты бы знал, какое это волшебное было ощущение — снова идти.       А потом начались занятия с мамой и Лили. Все же мы решили не останавливаться на достигнутом, и вскоре мне удалось пройти от кровати до окна! Это целых восемь шагов! А где-то через месяц у меня получилось самостоятельно спуститься по лестнице! И лишь одно омрачало эти замечательные события: от вас до сих пор не было вестей, все мракоборцы дружно говорили о собрании всех сил магической Британии и выступлении против Того-кого-нельзя-называть и его политики о мире без маглорожденных и полукровок. Забавно, ведь сам Тот-кого-нельзя-называть тоже являлся полукровкой…       Тем не менее, вас все не было и не было, а я потихоньку начинала ходить и вскоре смогла самостоятельно спуститься по лестнице… Это стало нашей маленькой победой, мама и Лилс стояли у лестницы и хлопали в ладоши, поминутно вытирая влажные дорожки слез на бледных щеках.       А потом случилось чудо. Даже не постучавшись, в наш дом не то вошли, не то влетели ты, Сохатый и Бродяга. Не знаю, как именно все происходило на самом деле, а потому могу судить лишь по словам восторженной Лили. Я-то в то время сидела в комнате, но, услышав хлопок входной двери и радостные и удивленные вскрики моих любимых женщин, я молнией ринулась вниз, шлепая все еще худыми ногами по скрипящим деревянным половицам.       Ха, все еще помню ваши офигевшие лица. Спасибо огромное, благодаря вам я тогда впервые увидела истуканов! Заметив вас, я неловко затормозила на последних ступеньках, едва не упав на пол. Я широко распахнутыми глазами смотрела на моих любимых людей, а на моей физиономии расцветала радостная улыбка — вы живы! Пусть на ваших лицах появились розовые полоски свежих шрамов, давайте будем честными, они все же портили вашу внешность, но мне было все равно. Я с громким воплем, кажется, спугнувшим ворон с соседних деревьев, с разбегу кинулась к Сириусу, на последних шагах все же споткнувшись и рухнув прямо в его руки.       Кажется, Джеймс тогда в шоке воскликнул:       — Джейн! Ты, ты ходишь?!       Я же успешно проигнорировала его не то вопрос, не то вскрик и, уткнувшись лбом Сириусу в грудь, прошептала:       — Живой…       Однако к моему великому недовольству и изумлению, он резко оторвал меня от себя и, держа за плечи, несколько бесконечно долгих секунд ошеломленно оглядывал меня с ног до головы.       — Ты, ты… Когда? — Тихо спросил Сириус.       — Два месяца… — насупившись, ответила я.       Он еще с минуту смотрел на меня, а потом… Потом, под ваши удивленные вскрики, он резко обхватил мои щеки руками, приближая к себе и целуя в губы. Резко, порывисто. А я, окаянная, ответила…       Не уверена, но вроде как именно ты увел тогда Лили и маму с Джеймсом. Спасибо, Ремус…       А потом все закрутилось, завертелось… Сначала поженились Лили и Джеймс, потом, к сожалению, от оспы погибла мама, отойдя к папе на небеса. Она чуть-чуть не дотянула до нашей с Сириусом свадьбы, где ты вел меня до алтаря. Затем Лили объявила, что беременна, и уже через положенных девять месяцев родился Гарри, чьими крестными стали мой муж и лучшая подруга молодой мисс Поттер Алиса Лонгботтом. Потом было то страшное пророчество, что разрушило все, а также счастливая, но несколько тревожная новость о моей беременности…       Вас, слава богу, больше не вызывали на такие уж прям опасные задания, но Бродяга и Сохатый все равно успели несколько раз побывать в Мунго. Ужасно… Но не так настолько по сравнению с тем, что случилось потом…       В тот роковой вечер мы мирно сидели в гостиной, я, будучи на 32 неделе беременности, читала пособие для будущих мамочек. Сириус же смотрел телевизор, изредка посмеиваясь над моими сдвинутыми в домик бровями — признак крайней сосредоточенности. Неожиданно в открытое окно залетела черная сова, и, выплюнув письмо на колени Сириуса, также быстро скрылась, как и появилась.       Распечатав письмо, Бродяга быстро пробежался глазами по строкам, и лицо его побелело. Я, отвлекшаяся от книги, здорово тогда перепугалась. Мой муж, ничего не говоря, буквально вылетел из гостиной и кинулся к прихожей, наспех накидывая свою кожанку. Я, естественно, побежала за ним, засыпая его, бедного, вопросами. Но он молча, как партизан, вышел из дома.       Глухо хлопнула дверь. Меня затрясло.       Неожиданно дверь опять открылась, и на вновь пороге возник Сириус, тут же заключив меня в объятия, он слезно попросил не волноваться. Заглядывая в глаза, взял с меня обещание оставаться дома и выпить чая с мелиссой, дав слово, что скоро вернется.       Но он не вернулся… Ни через час, ни через два, ни через 10 лет… Вместо него в 5 утра на пороге возникли Макгонагал и Дамблдор, на руках он держал маленького Гарри.       Сознание помутилось еще после их наполненных болью и сочувствием глаз. А Макгонагал начала говорить. И говорила она долго, рассказав о смерти моего брата и его жены, о бедном Питере и о предателе-Сириусе.       Я потеряла сознание, очнувшись уже в больнице, где мне сообщили, что у меня родилась девочка, которую я тут же окрестила Катариной, не совсем понимая о каком ребенке идет речь и где я нахожусь.       Однако, как только ко мне пришло осознание всего произошедшего, я в голос разрыдалась, завывая от боли, горечи потери, затем слезы сменились смехом — истеричным, сумасшедшим смехом человека, потерявшего все в один момент.       Дальше снотворное.       Очнувшись через два дня, от пришедшей проведать меня Марлин я узнала, что пропустила похороны, а также об общем положением дел.       Тогда от боли потерь меня отвлекали лишь работа и забота о моих маленьких ангелочках. Кстати, спасибо тебе за помощь, когда эти самые маленькие ангелочки совершенно неожиданно превратились в демонят.       Отдельная благодарность замечательной девушке Марлин, кто-кто, а она прекрасно ладила с детьми и умела находить компромиссы, в то время как я все продолжала стоять на своем во время споров.       Ох, Марлин… Возможно, ты помнишь эту миловидную брюнетку-гриффидорку, что не могла обидеть и мухи, однако она, как и многие из нас, выпускников Гриффиндора, в битвах показала себя смелой и отчаянной девушкой, которая лучше умрет, чем перейдет на сторону врага. Эта девчонка заканчивала пятый курс, в то время как вы выпускались из Хогвартса на седьмом.       Знаешь, я по-настоящему ей восхищаюсь, ведь именно она когда-то вселила в меня надежду вновь ходить. Невероятно благодарна ей за это. Она стала моим кумиром, несмотря на то, что была моложе. Именно поэтому я предложила ей стать крестной моей чудесной Катарины.       Она была прекрасной, замечательной, отважной, но слишком импульсивной… Жаль, уже не возьму в руки палочку и не смогу отомстить Амикусу Кэрроу за то кощунство, что он совершил. А точнее стал ее убийцей. Но все же я рада, что вскоре смогу лично поблагодарить Марлин за все то, что она сделала для меня уже ТАМ, на небесах… (хотя никто не отменял вероятности того, что я попаду в ад. Муа-ха-ха!)       Мой милый Ремус, попрошу тебя позаботиться о моих маленьких лучиках счастья, что озарили мою жизнь и дарили желание жить вот уже на протяжении целых двенадцати лет.       Пожалуйста, сделай так, чтобы у них все было хорошо. Пусть они забудут меня и продолжат жить дальше, наслаждаясь всеми прелестями этого волшебного, но такого сложного и опасного мира. Пусть будут счастливы, поступят в Хогвартс. Жаль, что я не увижу этого. Пусть они живут на полную катушку жизнью заурядных подростков, выделяющихся разве что только своими успехами в учебе. Ремус, прошу тебя, отгороди их от боли.       Когда Катарина вырастет, мне хотелось бы, чтобы именно ты вел ее к алтарю, где будет поджидать ее супруг. Не думаю, что Сириусу удастся выйти из Азкабана…       На этой грустной ноте я заканчиваю свое письмо. Знай, что Сириус невиновен. Почему я так решила? Достаточно вспомнить глаза, те глаза, которыми он смотрел на Джеймса, с восхищением, с радостью. Достаточно вспомнить, что Питер — незарегистрированный анимаг и мог с легкостью оттяпать себе палец и под шумиху сбежать, превратившись в крысу. Наверно, эта мысль не давала мне окончательно утопнуть в чувстве вины за сломанную жизнь Гарри, за то, что так и не смогла уговорить брата уехать в другую страну и переждать бурю там.       Ну вот и все. Выговорилась. Именно так я заканчиваю свое письмо. Писать становится все труднее и труднее. На прошлую строку я затратила 5 минут. Прощай, мой милый Ремус. Прощай навсегда, но знай, что ты был одним из самых-самых людей в моей жизни. Мой дорогой, ты лучше хлопьев с корицей и кусочками клубники, залитых молоком по утрам, лучше абстрактных картин, которые я люблю вешать на стены своей комнаты. Ты внезапно вклинился в мою жизнь, расцветая алым маком над сердцем, лепестки которого вечно шепчут: «Ты справишься», — а улыбка поддерживает и вытаскивает наружу, являясь спасительной лентой.       Меня всегда привлекала твоя улыбка, такая милая и вечно искренняя, твои глаза, такие спокойные абсолютно всегда. Казалось, что ничего не может обернуть умиротворённый штиль в бушующий ураган. Именно этого мне всегда не хватало. Я редко бывала искренней, никогда спокойной, смотря в зеркало, я не считала себя милой, хотя все говорили, что у меня «чудное милое личико».       После себя я оставляю лично тебе любимые нами книги авторов, что мне так и не удалось запомнить, но я упомяну их названия: «Вино из одуванчиков» и «О дивный новый мир».       Ох! С ними связано столько воспоминаний, но одно я выделю особенно. Помнишь, как на третьем курсе мы оба схватили с полки в библиотеке обожаемую нами книгу «Джейн Эйр». Ха! Кажется, мы тогда чуть ли не подрались — никто не хотел уступать ее другому. Однако в итоге мы пришли к компромиссу — читать книгу вместе. Мне никогда не забыть лица Сохатого и Бродяги, когда они застали нас чуть ли не обнимку сидящими на ковре возле камина гриффидорской гостиной.       Прошу тебя, не забывай, храни меня во всем: в потертых дневниках, в обрывках сна, в дороге к дому, в чертовой Годриковой Впадине, в воспоминаниях, в чувствах, в мыслях, в солнце, скажи честно, я ведь всегда ассоциировалась у тебя с ним, да? Исчезая в других городах, замирай с другими, никогда не думай ничего плохо. Думаю, следующее прозвучит глупо, но не зашторивай окно. Вдруг выглянет солнце? Помни обо мне, не забывай, несмотря на то, что проклятые ветра крадут следы и запахи…       Ремус, в очередной раз прошу тебя, и, кажется, я попросила уже о многом, думаю, такими темпами меня все же отправят в ад. Но все-таки, если сможешь, передай моему любимому Сириусу следующие довольно длинные, но такие важные для меня строки: «Мы обещали друг другу — внутри вас любовь и ничего лишнего. Внутри нас сотни птиц и неисполненных мечтаний, которые совсем скоро должны воплотиться в реальности. Внутри нас нет места страху и боли, даже во время войны. Мы обещали друг другу смотреть только вперёд и не оглядываться на прошлое. Мы обещали друг другу жить. Жить ради всего живого. Мы обещали друг другу любить. Мы обещали друг другу — до конца. Который настал слишком скоро. Мы обещали друг другу».       Ну вот и все, кончилось мое длинное письмо. Никогда я так не писала. Ремус, я говорю тебе прощай в последний раз, опять же прося позаботиться о моих ангелочках и не сильно по мне скучать. Умираю я с надеждой, что ты, наконец, будешь счастлив, что мы нескоро встретимся ТАМ. Ну что ж. Пока, мой любимый и дорогой Лунатик!       С любовью,       Джейн       P.S.

Смерть еще не конец…

Смерть — это, по сути, начало…

А умирать — значит готовиться к новой жизни…

А значит, это не так уж и страшно…

~

      Русоволосый мужчина с испещренным шрамами лицом сидит на холодной промерзшей земле у надгробия могилы достаточно молодой, но такой больной женщины. Из груди вырываются глухие завывания — слезы кончились уже давно, а глаза до сих пор остаются опухшими и красными.       Чуть подальше, у большого раскидистого дуба-великана с украшенными снегом ветвями, прижимаясь к темноволосой женщине, стоят двое детей, они рыдают, кричат, зовут ее, ту женщину, чья жизнь оборвалась так рано — ей всего тридцать.       Мужчина переводит тяжелый, полный боли взгляд на надгробие, ласково стряхивая с него снег, пальцами проводя по покрытым серебром буквам:

Джейн Юфимия Поттер

1961 — 1991

«Смерть последнее, что вы делаете в своей жизни. Разве вы не должны сделать это изящно?»

      Даже сквозь слезы на секунду на лице проступила улыбка — такая надпись на собственном надгробии была вполне в ее вкусе.       — Ты помнишь, много лет назад, будучи еще на третьем курсе Гриффиндора, мы спорили? — Он вновь улыбнулся и хрипло продолжил говорить. — Ты тогда проиграла и до сих пор мне должна. Желание ведь не имеет срока годности?       Тяжело вздохнув, оборотень поднял с белоснежного ковра, укрывшего землю, смятое письмо, написанное этой девушкой еще позавчера. Он бегло пробежал глазами по строчкам и сорвавшимся голосом продолжил:       — Тогда я не воспользовался своей возможностью… Однако сейчас я готов его огласить… Будь, пожалуйста, живой…       На последних словах его голос дрогнул, обломился, а сам Люпин затих, вслушиваясь в завывания ветра.       Но ему никто не ответил. Чудо не произошло. Джейн была все также невозвратимо мертва.       А на кладбище падал снег. Хороня под собой надежду. Надежду на то, что все произошедшее окажется лишь дурным сном. Надежду, что, проснувшись утром в спальне Гриффиндора, увидишь мирно сопящую пятикурсницу-Джейн, Сириуса, как обычно закутавшегося в одеяло, словно в кокон, Джеймса, что опять забыл снять вечером очки, Питера, который обыкновенно вставал раньше всех и сидел за чтением книг.       Но этого уже не будет. Ведь Поттеры уже мертвы, ровно как и Питер, хотя Джейн, яркий лучик жизни Ремуса, до последнего считала, что он жив, а Сириус сидит в Азкабане просто так.       Не будет больше этого задорного смеха, глупых, но веселых шуток. Не будет больше ИХ.       Ведь учеба в Хогвартсе давно кончилась, а вместе с ней и вера в чудо, привкус волшебства, сказка жизни оказалось отнюдь не счастливой.       Ремус поднял глаза к небу, на лицо его падали хлопья снега, из последних сил он прошептал:       — Надеюсь, ты будешь ТАМ счастлива…