И Мирон тоже

Мирон живет прошлым, так всегда было. Мирон очень мнительный, это факт. Он хочет бросить все и сорваться в Краснодар, но у него обязательства. Он — человек слова. Это тоже факт. Ему нужен Ванька. Это третий факт. Фактов так много, они пляшут в хороводе в его голове и сливаются в один сплошной «факт-факт-факт». Фак-фак-фак! Он сбегает к морю, но не Черному, он наивно надеется забыть там Ваньку, но не получается. В голове некстати всплывают цветаевские строки, отчего Мирон особенно остро ощущает одиночество и дурацкую тоску. Нет, они созваниваются, видят друг друга, но это все не то. Хочется же живого общения, чтобы по плечу, там, хлопнуть, или спина к спине посидеть, да даже пальцами случайно соприкоснуться. Мирон очень хорошо помнит одну совместную ночевку, когда им досталась неудобная узкая кровать, когда Ванька на него во сне то руки, то ноги закидывал. Было жарко, они спали почти голыми (трусы не считаются), одеяло сбилось где-то в ногах, а Мирон боялся пошевелиться, ощущая себя глупой малолеткой. Уснуть не мог, лежал и смотрел на Ваньку, на татухи его, и изо всех сил сдерживал стояк. Ванька же друг, он не поймет. Вернее, поймет, конечно, но не так, как Мирону хочется. А Мирону хочется очень сильно. И тогда хотелось, а сейчас особенно. Он теперь все про себя понял. Главное — не бояться, главное — делать то, во что веришь, и то, что любишь. Ваньку он любил. Любит. Но как-то все меньше смелости остается, чтобы открыться, чтобы взять и сделать что-то. Да и смешно — сорокет маячит, а он все еще верит в любовь, надеется на какую-то сказку. Не бывает так. В его возрасте положено, чтобы крепкий тыл, дети, жена, уже к этому времени и не первая. Приходишь домой — там у тебя ужин и все в ажуре. Или в ресторан едешь, чтобы потом фоточки красивых тарелок, чтобы букеты на праздники и подписи всратые. А он оплачивает. Так у большинства, так и у него должно быть. А он не хочет. Он хочет бородатого, почти двухметровго мужика, который фоточки, может, и постит, но такие… Умные. Он вообще умный, Ванька. И фотки у него такие же. И со смыслом, как и сам автор. Новости для Мирона как откровение. Как глоток правды, такой неожиданной, но понятной. Почему? Он не знает, но он уверен — надо делать что-то. Активно, как всегда хотелось. Чтобы команда надежная, тот самый тыл. Back. У него он есть. Они созваниваются, и оказывается, что думают совсем одинаково. Мирон рад этому, рад тому, что Ванька считает дружбу с ним везением. Он вообще любит, когда Ванька улыбается, а тот за неполные десять минут разговора лыбится, не переставая. В Стамбуле он арендует большую хату на двоих, с двумя спальнями. Это будет пиздец каким искушением. Мирон запрещает себе пить: боится, что с пьяных глаз сболтнет что-то или рука случайно дрогнет и спустится ниже, чем следует. Но он не отпускает Ваньку от себя никуда. Скоро ли еще выдастся такое время, когда можно сидеть только вдвоем, без лишних ушей и глаз. Мирон ведет себя как школьник. Он наивно надеется поразить Ваньку своим интеллектом, хотя куда уже дальше-то — тот его как облупленного знает. Но все равно что-то говорит без конца и ревниво следит — не надоел ли своим потоком сознания. Кажется, нет. Ванька мужественно все выдерживает: и его болтовню, и посиделки до глубокой ночи, переходящей в утро. Честно слушает и дает обратную связь, называя ее фидбэком почему-то. Правда накануне концерта все же не выдерживает и уже в восемь вечера выглядит сонным. Умотал его Мирон Янович. Нельзя так с друзьями. Он даже в игрухе облажался и теперь неловко отсел на другой край дивана, улыбается как-то виновато. С чего бы? — Вань, поздно уже. Спать иди, — просит его Мирон, а сам смотрит на часы — полдевятого. Ванька замечает и вредничает: — Время детское. Еще каточку? — Концерт завтра, выспись давай. Я тоже скоро пойду, — врет Мирон. Про концерт-то он правду говорит, а вот про себя — нет. Не хочет он спать. Он Ваньку хочет. Особенно такого, как сейчас — лохматого, уставшего. Полуголого. Вылизать хочет всего, вот прямо здесь, на ковре в гостиной разложить. Потом ноги ему раздвинуть… Ох, вэйз мир, Мирон Янович! Ванька, к счастью, уходит и совсем не подозревает о грязных мыслях своего друга. А друга ли? У него в спальне тихо, и Мирон ходит тоже тихо: боится разбудить случайно. Ему вообще не до сна. Он ходит туда-сюда, как заведенный, курит, пытаясь унять такое неуместное желание. А оно, сука, не проходит. Наоборот — еще сильнее разгорается. Ванька спит голым, Мирон знает об этом. И это знание сейчас вообще ни хуя не помогает. Просто Мирон знает, что он там лежит под одной только тонкой простыночкой. И что он до жути красивый. И член не собирается опадать. Стоит, падла. Как там советуют? Думать об Англии? Ну думает он, а толку. Жалко, что у Ваньки нет британской визы, он бы ему в Лондоне много чего показал интересного. Или бы в Шотландию сгоняли. В Гретна-Грин для прикола. Он наливает себе вискаря с запасом, понимает — парой глотков не обойтись. Хорошо, что хоть алкашка помогает. Но тут снова в гостиной возникает Ванька. Че не спится ему? Мирону неприятно, что он спалился, стыдно. А Ванька так открыто смотрит, ни капли осуждения во взгляде. В эту секунду он даже начинает бесить Мирона. Надо же, какой правильный! На этом Мирон мысленно спотыкается. Он дает себе слово рассказать завтра Ваньке все, и будь что будет. Ну, разосрутся они, значит, так надо. Или Ванька просто выслушает его, поймет, примет, но скажет что-то такое типа «мы же друзья», и Мирон перейдет во френдзону. Вот смешно-то! Ни хуя не смешно, на самом деле. На его слова Ванька пожимает плечами. Ему плевать? Похоже на то. Ну и ладно. Мирону тоже плевать: виски приятно кружит голову, завтра концерт, и надо сосредоточиться на нем. Вот что важно. Мирон спит плохо. Мирон постоянно просыпается. Мирон не особо волнуется о завтрашнем концерте — он уверен в себе и в окружающих. Мирон хочет узнать, какие у Ваньки губы на вкус. Концерт ожидаемо проходит удачно. Столько драйва! Столько энергии! Кайф! Мирон пьяный от этого кайфа, он довольный едет в квартиру, тащит Ваньку за собой, хотя тот, кажется, хотел остаться: какая-то девчонка строила ему глазки, а он не сопротивлялся. Оно и понятно. Хотя Ванька не сопротивляется и раннему отъезду домой. Надо так надо. Вот он всегда такой: правильный, надежный, понимающий лучший друг. Если Мирон ему сейчас в такси отсосет, то он может ответить тем же просто потому, что по-дружески, «по-братски». Ну, другу типа помочь так. Вот это бред, Мирон Янович! Ты на самом деле устал. В квартире темно, не хочется зажигать свет. Хочется говорить о чем-то таком хорошем, о чем-то для них двоих. Это вообще-то романтические сопли, но вот настроение такое. Мирон всегда знал, что Ванька идеальный, и сейчас он в этом в очередной раз убедился. И взгляды у них совпадают, и вкусы. Так бывает разве? Должен же хоть один изъян быть? Есть он, Мирон знает. Ориентация. Ванька за другую команду — девицы вокруг так и вьются. Но как-то надо выразить все бурлящее внутри, и Мирон берет его ладонь, что-то такое кринжовое бормочет. А потом происходит самая странная вещь, какой он даже себе вообразить не мог. Ванька берет его руку в свои ладони и целует. Блядь! Он это серьезно, что ли? Мирон считает до трех. — Вань! Ваня? — спрашивает он негромко. — У тебя все нормально? Ванька молчит. Ну и Мирон тогда молчит тоже. Потом ладони резко пропадают, а сам Ванька, как улитка, прячется в раковину из похуизма. И вид такой равнодушно-усталый. Как его понять? Он выбивает сигарету из пачки и буднично так спрашивает: — А что за новость-то? Ты просил напомнить. Мирон уже не хочет ничего. В жопу новости, особенно такие. Вот этот акт милосердия из жалости, он к чему вообще был? Может, Ванька дунул где тайком, и его слегка накрыло? Это бы все объяснило. А еще Мирону страшно. Просто по-детски страшно признаться. Как когда ты разбил мамину вазу и надеешься, что она не заметит просвета в шкафу и осколков в ведре, все как-то само собой уляжется и не надо будет ничего объяснять. — Да так, ничего важного. Сейчас Лондон важнее. У тебя же визы нет? — Нет, — пожимает плечами. Плевать на визу? Или устал сильно? Мирону обидно на самом деле, он сообщает, что будет работать с Порчи, что в Лондоне у него запланированы встречи со старыми друзьями. В глубине души он надеется задеть Ваньку, но тому все равно. Порчи так Порчи, друзья так друзья. «Да, Ваня, ты не единственный!» — хочет зло выпалить ему в лицо Мирон. Но знает, что не сделает этого. Ванька все равно так же пожмет плечами и потянется за следующей сигаретой. Когда он бросит-то? Заебал уже! — Займись подготовкой к Берлину? — Мирон подавляет в себе приступ раздражения, потому что Ванькины губы так обхватывают фильтр. Потому что это просто неприлично: сначала поцеловать его пальцы, спровоцировать на всякие мысли, а потом еще и курить так… — Как скажешь, — покорно так. А в постели он какой? Мирон живо себе все представляет: «Вань, раздвинь ноги!» — «Как скажешь». Или: «Вань, возьми глубже» — «Как скажешь». Или наоборот? «Вань, перевернись на живот» — «Нет, солнце, это ты перевернись». Второй вариант Мирону нравится больше. Заводит — пиздец! Чтобы отвлечься, Мирон переводит тему, и они еще какое-то время болтают ни о чем. Для Ваньки ни о чем, а для Мирона очень даже о чем. Он слушает, узнает друга заново. Впервые за долгое время говорит не сам Мирон. Ему нравится слушать Ваньку, так что они засиживаются почти до рассвета. Теперь оба точно до обеда спать будут. В Лондоне Мирону одиноко без Ваньки. Он глушит одиночество работой и ежедневными созвонами. Это он так типа контролирует подготовку берлинского концерта. Как будто без него некому. Нет же менеджеров. Мирон всегда выбирает самое удачное время — вечером, когда Ванька уже в квартире, а не где-то в разъездах. То он после душа, то спать ложится, то даже в душевой однажды его достал. Мирон даже уже не врет себе ни о чем, принял, что специально подлавливает его в таком виде. Ну, хочется же хоть издалека посмотреть, чтобы потом ночью дать волю фантазии. Странно, но за столько лет знакомства он ни разу не видел Ваньку совсем голым, так, чтобы все в подробностях. И сейчас увиденное урывками будоражит воображение. В фантазиях Мирона они уже перетрахались во всех позах, и ему за это ни хрена не стыдно. Он считает дни до концерта, билет в Берлин уже куплен. Мирон видел, что квартира там большая, что Ванька там один живет. Он надеется, что там есть вторая спальня, а если нет, потеснит Ваньку — будут спать на одной кровати. Вот так вот, блядь! И он обязательно что-нибудь сделает, когда приедет в Берлин. Еще не решил, что именно, но как-то надо признаться, тошно уже скрывать. Пока о любви говорить не будет, в этом Мирон уверен. Скажет когда-нибудь, но не сейчас. О симпатии скажет, вот. Это не так опасно, потом, если что, скажет, все, мол, прошло. Мирон уходит со сцены и почти сразу набирает Ваньке. Как все было со стороны? Он надеется, что не выглядит слишком счастливым, и сам расплывается в довольной лыбе в ответ на Ванькину улыбку. Рассказывает, что прилетает утром, просит встретить его. Почему не такси? Как ему сказать об этом по телефону? Хочу прежде всего твою рожу заспанную увидеть? Или «соскучился по тебе»? Или «Вань, никого, кроме тебя, видеть не хочу»? Или просто — «хочу тебя»? Он выбирает максимально нейтральное, прощается и сразу же едет спать: вещи давно собраны, их мало. Скорей-скорей-скорей. Берлин! И в самолете он тоже нервничает. Скорей бы посадка! Когда наконец он выходит в зал ожидания и видит Ваньку, сразу как-то успокаивается. Дома. Пусть в Берлине, но с Ванькой — дома. — Чего помятый такой? С кем ночевал? — с улыбкой, вроде и подъебывает, но сам боится — вдруг Ванька скажет, что с девушкой. Но тот, по его словам, ночевал один. Не спал даже — боялся опоздать. Мирон радуется и предлагает повести машину, а Ванька отдохнет. Но тот великодушно отказывается. В дороге Мирон рассказывает о концерте, а сам думает, какая там квартира, сколько спален. — Где моя комната? Веди! — царственно заявляет Мирон в небольшой квартирке в центре Берлина. Он император как-никак или кто? Ванька хмыкает и проходит метра два по коридору, открывает дверь: — Прошу, ваше величество! Чемоданы сам занесешь? Поддерживает игру. Вещей у Мирона мало — один чемодан, остальное привезут помощники попозже. Он заходит в комнату, Ванька идет следом, изображает из себя верного придворного. Шута? Судя по его кривляниям — да. — Отдыхайте, ваше величество, — манерно заявляет он и собирается уйти. Мирон загадывает: он сейчас позовет его, и если Ванька обернется, то все будет. Возможно, прямо сейчас. — Вань, иди сюда! Оборачивается и идет. А лицо такое испуганное. Мирон знает, что и у него сейчас такое же. Жест-то простой: обнять и поцеловать, а дается с таким трудом. Он сотни раз себе воображал этот момент, думал о Ванькиных губах. Все не так вообще. Все гораздо круче! Ванька… Ваня… Ванечка. Мирон думает сначала, что он оттолкнет его, но Ваня тоже обнимает. Ему неудобно (а не фиг расти было!), он наклоняется немного, но поцелуя не разрывает, наоборот, сам напирает. Где ж он так целоваться научился? Теперь все, практика только с Мироном! — Я скучал. Я хочу тебя. — Мирон наконец находит в себе силы оторваться от таких охуительно сладких губ. И тут же думает, какой он дурак. Вот это секрет Полишинеля! По бугру в штанах это же ни разу не заметно. Но Ваня как будто и правда не понимает, спрашивает про новость. А это она и есть. И как только до Ваньки доходит… Во-первых, он сообщает Мирону о том же — он тоже хочет. Его. Мирона Федорова. Во-вторых, он сначала лезет под футболку и так нежничает, что Мирон ощущает себя сказочной принцессой. В-третьих, на нежности Ванька быстро забивает и стаскивает футболку с Мирона, а потом лезет к нему в штаны. День открытий какой-то! Мирон даже не успевает подумать о причинах, покопаться в себе, как он это любит, как обнаруживает себя лежащим на кровати полностью голым. И Ваньку над собой. Сначала где-то на уровне лица, но потом как-то подозрительно быстро гораздо ниже. Вот оно, его «Вань, возьми глубже», о котором Мирон думал совсем недавно. Он начинает ревновать — где-то же Ване надо было набраться опыта. Мирон толкается бедрами, Ванька кашляет, и ревность уходит. Опыта никакого нет — есть просто дикий энтузиазм. Ванька очень хочет сделать ему приятно. Поэтому там и глубоко, и не очень, и язык, и губы, и зубы очень-очень легко, дразняще — не испугаешься, Мирон, за самое ценное? Там и звуки неприличные, и пальцы в ход пошли. Мирон надеется продержаться подольше и одновременно ужасно хочет кончить. Ванька вытирает губы рукой и тянется к нему за поцелуем. Мирон боялся, что он сразу рванет в ванную рот полоскать. Теперь ему еще сильнее хочется ответить Ваньке тем же. — Я не очень умею, — он смотрит куда-то в сторону, — ну, точнее, не умею совсем. — А я, по-твоему, практикуюсь через день? — искренне возмущается Ванька. — Я тоже, если хочешь знать, первый раз сегодня минет делал. Он обижено отворачивается. Мирон понимает, что облажался. — Вань, прости меня, — трогает его за плечо, — это просто было так охуенно. И не сказать, что впервые. — Просто я во всем идеальный, — ворчит Ванька и поворачивается, ложится на спину, раздвигает ноги и смотрит Мирону в глаза. — Даже в отсосе. У Мирона поджилки трясутся от его взгляда, от его доверия. — Знаю, — еле слышно отвечает он, — за это я тебя и… Мирон осекается: еще рано для таких признаний. Еще неизвестно, что это для Ваньки, наверняка просто эксперимент. — Я тебя тоже, — так же тихо отвечает Ваня, пристально глядя в глаза. Мирон тысячу раз видел Ванькины татухи, но сейчас разглядывает, как в первый раз. Ловит себя на мысли, что боится посмотреть дальше. Смотреть — не смотрит, а вот рука уже там, где надо. Наконец Мирон решается. Он наклоняется и легко обхватывает губами головку. Вроде нормально. Ванька молчит. Пробует взять глубже. Одновременно помогает рукой. Искоса смотрит на Ваньку — глаза закрыты, губы плотно сжаты, но по тяжелому дыханию понятно — ему нравится. Мирон смелеет, берет глубже, пока головка не утыкается в глотку. Он даже немного давится, да и рефлекс никто не отменял, но Ванькин стон все это искупает с лихвой. Теперь Мирону хочется еще дальше и больше. Он осторожно поглаживает яйца, потом проскальзывает пальцем ниже, прикасается к сжавшемуся входу и дуреет от мысли, что он — первый. Что никто и никогда до него. Мирон хочет надавить и попробовать хотя бы пальцем, но боится сделать больно. — У меня в комнате крем есть, — хрипло шепчет Ваня, но Мирону вообще не хочется прерываться сейчас на поиски крема, да и Ваньке, скорее всего, тоже. — Я так, можно? Ваня кивает в ответ, все так же — с закрытыми глазами. Мирон облизывает палец, потом второй (мало ли), осторожно пробует сначала на одну фалангу. Тесно, даже больно. Мирон отрывается от члена: — Нормально, Вань? — Да, — сдавленно шепчет тот. — Дальше можно. Мирон снова берет в рот, одновременно проталкивает палец дальше, немного сгибает его. Ваньке нравится — он толкается бедрами. Но молчит. — Вань, постони для меня, — опять прерывается Мирон. — Че только для тебя-то? — вредничает Ванька. — Я и сам для себя могу тоже. Тогда Мирон снова берет глубоко-глубоко, насколько может, один палец внутри, другой рукой оглаживает яйца. И тогда Ванька сдается. Он стонет так сладко, что у Мирона снова встает. И хотя спина затекла и челюсть онемела, Мирон все равно не прекращает. Чувствует — уже вот-вот. Ванька даже ноги раздвигает шире, чтобы удобнее было. И опять стонет, как будто в порнухе. Мирон двигает и пальцами, и челюстью еще ритмичнее, насаживается ртом до упора. Когда в небо ударяет горячая струя, когда мышцы вокруг его пальца сжимаются так, что аж больно, Мирон понимает, что он точно любит Ваньку. Это не просто похоть, не интерес, не эксперимент. Он. Любит. Ваню. В этот раз они целуются медленно, сыто. Потом долго курят на балконе. Мирон вслух вспоминает, как ему было кайфово, когда Ванины два пальца были у него внутри. У Ваньки в глазах загорается сумасшедший огонек. Он говорит о том, что ему тоже было охуенно от пальца. — Давай после концерта по-настоящему? — Ванька прижимает его к баллонным перилам и безумно смотрит в глаза. У него такие губы, что Мирон готов еще на один раунд. — Давай, — выдыхает он дым прямо Ваньке в лицо. — А кто? — неуверенно спрашивает тот и смотрит тревожно. — Давай по донатам? — предлагает Мирон неожиданную идею. — Если последняя до запятой четная, то я тебя, если нечетная, ты меня. — А если ноль? — Тогда я лично еще доллар задоначу, — улыбается Мирон.