rotten kindom

— Если смотреть с этой башни примерно в полдень, то кажется, будто река вылита из серебра, — Так уж вышло, что спустя пятнадцать минут прогулки по королевскому саду, принцесса повела юного правителя в экскурсию по замку. — Но если смотреть ночью, то вид просто… обворожительный. Даже не знаю, как описать. — Её глаза сверкали лазурью на солнце, отчего Пятый впал в раздумья. Ему вот уже который месяц постоянно приходит на ум, что девушки Лазурного Королевства куда привлекательнее своих сверстниц из других государств. Но, к сожалению, ничем кроме неземной красоты они не отличаются — глупы и наивны, как и остальные представительницы своего пола. Однако, не смотря на все разумные рассуждения, Пятый никак не может оторвать от неё взгляд. Всматривается в нежную голубизну и думает о чём-то далёком. Безумной нежности припадок — предвосхищенье смертных мук. Её взор тяготит и углём вырисовывается в воспоминаниях, ожогами от обмана на душе отпечатывается. Пятый будет помнить каждую прожилку без любых картин и набросков — уже глубоко в сознании выгравировано. — Милорд… Меня очень смущает ваш взгляд. — Но всё равно не сразу отворачивается — оставляет себе ещё пару мгновений, впечатывая в память окончательно. Только позже обращает внимание на лесную чащу, от которой тошно становится — цвет не тот, портит воспоминания, не даёт затуманенному сознанию отобразить запечатлённое. — Прошу прощения. — Сухо ответил юноша, делая вид, что его очень захватили лесные просторы. А самому всё кажется, что не все детали рассмотрел, оттого и в горле сохнет до трещин пустынных. — Вы очень пристально наблюдали за гостями на недавнем балу. Искали кого-то? — Но Фрея отвлекает его от мыслей на соблазн подталкивающих. Пятый действительно заприметил множество новых лиц на недавнем приёме у короля Ньёрда. Сложно представить, каковым было его удивление, когда он понял, что именно принцессе довелось побывать в спрятанной в лесной чаще башне. Он чуть не лишил жизни последнюю наследницу Лазурного Государства, а днём позже уже сидел рядом с ней на королевском балу. — Должен признать, что такое пристальное наблюдение входит в список моих вредных привычек. Уже много лет пытаюсь лишиться этой постыдной повадки, но и не могу отказать себе в детальном рассмотрении черт лица. На самом же деле Пятый высматривал правителей соседних государств и пытался вычислить слабые места. Он твёрдо взялся за идею пойти с войной на одно из королевств, потому и наводил справки. — Похоже, вновь собираются тучи. Нам лучше пройти в центральную часть дворца. — Да, вы правы. На обратном пути они молчали. Фрее всё ещё казалось странным поведение их гостя, а Пятый принял решение как можно реже попадаться на глаза данной особе. На глаза и в глаза тоже. В её взгляде, будто в плену, из которого бежать не хочется. Она знала больше остальных и могла узнать в том монстре, чей облик принял Пятый в башне, юношу с которым общается вот уже третий день. И тогда всему народу Теней предстоит справляться со смертельной угрозой, ведь королевства светлой стороны наверняка объединятся. И, как бы не хотелось в это верить Пятому, но дьяволы не смогут справиться с такой огромной армией. — Но я всё же рекомендую прийти вам в башню ночью. — И вновь смотрит прямо в глаза. Пятый хотел было возмутиться, да только девица не виновата, что он каждый раз на это ведётся. Такие обворожительные черты лица наверняка пришлись по душе многим правителям. Отчего же она до сих пор незамужняя? — Вы определённо не пожалеете. — Это последнее, что она сказала. После молча удалилась из сада, оставляя пошедшего ко дну в этой морской тишине Пятого перед входом в дворец. На его лице вдруг проскочила улыбка. *** — Ты просто представить не можешь, что за ужас кроется в её изящном теле. Мерзавка бесстыдная. — Клауса знатно напрягало, что дверь в его опочивальню молодой Король открывал почти с ноги. Но поделать с этим он ничего не мог. — Кто? — Фрея. Просто представить не могу, как ей это удаётся. И ведь всё сходит этот своенравной девчонке с рук. Поскорее бы замуж выскочила, может хотя бы это сможет её усмирить. — Пятый был чрезмерно раздражен, даже зол, похоже. Клаусу было совершенно не понятно, как миловидная принцесса, что ещё вчера приводила Пятого в тихий и скрытый от глаз людских восторг, могла так сильно разгневать его сегодня. — Что могла сотворить столь прелестная дама? — Клаус очень часто поглядывал на дверь ванной комнаты в его спальне, заставляя Пятого насторожиться. — В том то и дело. Она не делает совершенно ничего, но каким-то образом знает и, похоже, соображает больше, чем следовало бы. Чрезмерно и непозволительно много, для дамы её возраста, умеет. Эта особа посмела следить за мной на балу! Видите ли, я очень внимательно рассматривал присутствующих. — Пять не делала пауз в своем монологе, оттого говорить стал на тон ниже. — И эти её глазки, губы, ключицы. Развратница, самая настоящая. Вчера пообещала мне пройтись по саду, а сегодня, совершенно забывшись о своём обещании, гуляла в том же саду с каким-то герцогом. Клаус, неужели я повёл себя бестактно по отношению к ней? Сделал что-то не так? — Пять петлял по опочивальне кругами, безостановочно, но в один миг так резко остановился, что у Клауса голова заболела. — Ты так бесишься, что аж клубы дыма выпускаешь, из-за того что она с тобой не прогулялась? — Четвёртый говорил резче, чем то было привычно для его тона. — Не забылся ли ты, братец, о том что дьяволы не могут испытывать чувств? Запрещено нам пытать любовь к нежным созданиям, иначе проживём остаток бесконечности в муках. — Пятый помрачнел. Взгляд стал холоднее, щёки больше не пылали румянцем, а глаза почернели на пару оттенков. — Ты что такое несёшь, идиот? — Благо, от великого побоища ситуацию спас молодой парень, похожий на конюха, что вышел из банной комнаты в одной спальной рубахе. — Клаус! — Вскричал правитель, как только дверь за юнцом закрылась. — Это что такое? — Вновь порозовел, позволяя напуганному Клаусу облегчённо выдохнуть. — Если уж так беззастенчиво влезаешь в мою личную жизнь, будь добр, перетерпи как-нибудь. — Пятый решил умолчать о целях их визита, дабы вновь не поднимать тему с ненавистной девицей, чьи веки теперь хотелось не рисовать, а разодрать в клочья.