Строительные леса

Нил не помнил точный момент, когда всё резко рухнуло. Нет, конечно, он мог бы сказать, что это началось, когда он решил остаться в маленьком городке дольше положенного и позволить себе маленькую привязанность. На самом деле не маленькую, но об этом он тоже сейчас предпочитал не думать. Проще винить собственную глупость в произошедшем, чем отрицать то, что он частично был счастлив увидеть знакомое лицо, несмотря на то, что именно это всегда приводило его к панике. Нил знал, что сейчас был самый удачный момент повернуть в сторону редколесья и навсегда забыть о Шарлотт, об экси и об обладателе руки, что уверенно держал его запястье. Он мог бы вырваться, если бы захотел, но его прибивала к земле сумма эмоций во взгляде напротив, отчего Нилу почти стыдно, что он видел так много того, что не должен видеть у человека, который обычно скрывал даже лёгкую заинтересованность в чём-либо. Эндрю непреклонен; второй рукой он держал его за подбородок и почти приказывал смотреть в эти невозможные глаза, которые просили о том, что слабо назвать запретным. Нил, опять же, мог бы легко отступить и вырваться, но он продолжал стоять, а невысказанные слова добавляли несколько тонн кирпичей в его сумку, отчего он не мог даже повернуть головы. Это обман и самовнушение, потому что на самом деле ему нельзя так много думать о простых вещах, хотя это и не было простой вещью. Тем не менее, Нил Джостен любил всё усложнять. Или скорее Натаниэль Веснински. Точно не Крис Пармер или Джек Уилсон. Он склонен думать, что это всё же часть Нила, потому что страшно понимать то, что ты открыл человеку настоящую часть себя, когда это равносильно самоубийству и долгим пыткам. Это напомнило ему, что он всё ещё должен дышать, или моргать, или что ещё там нужно, чтобы его тело продолжало исправно функционировать пока он увядал в самоуничижении в перебежках от одного страха к другому. Нил согласился с тем, что ужасная часть этого всего состоит в том, что ситуация не являлась неожиданной и его наивность желала подобного взгляда Эндрю. Возможно, он колебался лишь потому, что его не попросили вслух. Если бы Эндрю задал вопрос, то Нил сказал бы «да», не раздумывая. Страх окутывал его новой волной, потому что это означало, что его слишком хорошо знали. И нет. Его не должны знать. Он ничто. Сегодня он Нил Джостен, но завтра он уже мог стать каким-нибудь Бобом или Джексоном. Ему подошло бы имя Боб? Он задумался об этом достаточно серьёзно, чтобы вернуться к первоначальной и правильной мысли сбежать. И только после того как солнце начало садиться за горизонт, а никто из них не сдвинулся с места, Нил понял, что сбежал бы уже давно, если бы хотел. Нет. Сейчас в нём просто боролись уроки матери с пометкой здравого смысла и собственные желания с пометкой отсутствия инстинкта самосохранения. И надо признать только тот факт, что его не изобьют до полусмерти, потому что останки матери вряд ли на это способны, помогает рвано выдохнуть и кивнуть. Он хотел остаться здесь. Не в Шарлотт, не в Колумбии, куда предлагали уехать прямо сейчас. Он хотел остаться рядом с Эндрю, потому что… На самом деле причин много. Эндрю немало сделал для того, чтобы сейчас Нил кивнул, но фундаментально он надеялся, что это не отчаянное желание снова быть с кем-то (в тандеме), избегая одиночества и того ошеломительного факта, что он должен думать только о себе и сражаться только для себя. Это не то, что легко признать, и можно тайно понадеяться, что ему не нужно было это признавать. Ему просто нужно немного отдыха, тепла и мимолётного понимания, что он в безопасности хотя бы на несколько часов. Это много, с учётом того, что Нил нормально не отдыхал уже несколько месяцев: его лучшей кроватью была скамейка в раздевалке, а безопасность ему даже не смела сниться. Тем не менее, он чувствовал что-то похожее рядом с Эндрю. Он боялся, что это чувство сожжёт его заживо спустя долгие годы, в ходе которых он не мог себе позволить даже отдалённой дружбы. А теперь? Теперь он не мог остановить Эндрю, когда тот взял его ладонь в свою и повёл к машине кузена, чтобы всё-таки выполнить одно из его пожеланий. Оставить Шарлотт позади. Паранойя выедает его мозги ложечкой напоминанием того, что нужно немедленно сменить все документы и имя, но прикосновение Эндрю продолжало заземлять и он почти простонал от этого контраста. Вместо этого Нил посмотрел в чужие глаза и после спрятал своё лицо в изгибе чужой шеи пока кузен Эндрю вёл машину. Он отчаянно пытался не расплакаться прямо здесь от противоречивых чувств и фантомной боли в ногах, когда Нил всё ещё не использовал их чтобы сбежать из одного штата в другой. Он не чувствовал острого предательства матери или возможного сожаления в случае, если однажды Эндрю просто выбросит его как котёнка. Он просто не мог даже с напускным лживым спокойствием признать, что есть другой способ решения проблемы кроме как вечной беготни. Это двойная ложь и бессмыслица, но Нил всё ещё подросток и постоянное напряжение в мышцах и мыслях выдало его по всем фронтам, когда Эндрю просто находил все точки соприкосновения и сейчас как худшая (или лучшая?) версия помощников отца смог запросто забрать Нила с собой. Он мог бы также запросто затащить его в собственный подвал дома и показать свою версию долгих пыток, но эти мысли уже подсказывают, что у Нила нервный срыв и тихая истерика. Нил просто напросто разбит и в то же время слишком собран. Его кусочки личности не стыковались между собой и безвольно разбились о скалы реальности того, что у него и не могло быть полноценной личности, когда раз за разом ему приходилось представляться другим именем. Это жалко. Слишком жалко, чтобы сочувствовать даже самому себе, но он всё ещё цепляется за объятия Эндрю, когда его мягко поглаживают по спине уже в закрытой комнате дома. Эндрю щёлкнул его по лбу всего один раз в призыве перестать думать, но больше ничего не сказал, когда продолжил лишь напоминать о своём присутствии и возможности выплеснуть всё, без перспективы похоронить это где-то далеко за пределами сознания. Он не хмурился, когда всё же второй вариант победил, и от этого Нилу вновь захотелось расплакаться. На самом деле, для этого достаточно причин и он буквально сегодня пережил уже третью или четвёртую паническую атаку, что вымотало достаточно, чтобы зарыть всё глубоко в себе и просто насладиться теплом в доме и удобной одеждой. И Нил не меньше наслаждался присутствием Эндрю, но не произнёс этого, не уверенный в том, что это его мысли, а не простого подростка-бегунка, который устал бежать. К тому же, это довольно жестоко после того, как он лишь принимал прикосновения Эндрю, но не дал даже минимальной правды в ответ. Глупо. — Мы можем лечь спать, — с толикой волнения произнёс Эндрю, когда заметил подавляющую усталость в глазах напротив. Нил благодарен, что не первым упомянул спасительный отдых и от этого почти в том же тоне спросил: — Я могу поспать на полу? В последний раз? — он добавил второй вопрос лишь потому, что первый уже звучал достаточно странно. Какой нормальный человек самолично и добровольно выбрал бы пол вместо мягкого матраса в окружении таких же подушек и одеял? Правильно, Нил Джостен никогда не входил в этот диапазон. — Ты не должен спрашивать разрешения, — с лёгким раздражением ответил Эндрю. — Это твой дом, — напомнил в ответ он. — И я всего лишь… гость? — Ты хочешь остаться гостем? — Я не знаю кем я должен быть в твоём доме, Эндрю. — Это не игра на поражение, — сказал Эндрю и это почти вызвало новый приступ паники от того, как его хорошо знают. — Я попросил тебя остаться. И это значило именно это. Не нужно искать путь наименьшего сопротивления и подбора данных. — Довольно своеобразная интерпретация слов Ники, — слегка улыбается Нил. — Другая интерпретация не означает иное понятие. Теперь ты член семьи, но это не равняется списку правил для определённого поведения. Семьи. У Натаниэля уже была семья, но одного её члена он похоронил на пляже, а другого избегает уже почти пять лет. Возможно, Нилу Джостену повезёт больше. По крайней мере до тех пор, пока его не настигнет проклятие Веснински. — Если ты ляжешь на полу, то я лягу рядом, — произнёс напоследок Эндрю. — Хорошо.