révélation

      Этим вечером они впервые не прячут ничего друг от друга — смотрят прямо в глаза, говорят откровенней обычного… Ною кажется, что день этот станет для них обоих главным за всю жизнь воспоминанием, точно ознаменовав их друг к другу чувства.       Этим вечером Ванитас наконец открывается ему. «Вонзи в меня клыки, — говорит, — и узнай, если хочешь, что пережил я в прошлом». А Ной колеблется. Сомневается. Видит на его лице неуверенность, даже страх, потому не хочет действовать, хотя и разрешено ему это. Но Ванитас настаивает, несмотря ни на что, — слишком уж желает доказать этим, что не имеет больше ни тайн от него, ни скрытых намерений.       И в конце концов Ной делает это. Прильнув к бледной шее, впивается клыками, пробует на вкус кровь — самую восхитительную в своей жизни. Противится всеми силами погружаться в прошлое его — потому видит лишь неявными обрывками, как падает от его удара Лу́на, выглядящая уже скорее как нечто тёмное, искажённое. Лучше, чем события, улавливает Ной чувства — вина, смятение, ненависть; острыми шипами впиваются они в душу его, и попытки сдержать собственное сознание лишь усугубляют всё: с осознанием того, что эмоции эти принадлежат Ванитасу, лишь больнее становится ему от них.       Из расплывчато-синего марева воспоминаний выбирается он быстрее обычного: нарочно сделал всё возможное, чтобы в самую глубину их не лезть. Однако реальность не сразу возвращается к нему — будто сознание Ванитаса так же намеренно удерживает его. В этом порыве искренности он, кажется, всё ещё надеется заставить его уловить каждую деталь, и неожиданная мысль приходит вдруг в голову Ноя: быть может, всё дело только в том, что Ванитас просто-напросто нашёл наконец способ поделиться с кем-то своими страданиями?..       С мыслью этой он почти жалеет, что лишь столь поверхностно прошёлся по его памяти, но исправить уже ничего не может: способности архивиста заканчивают наконец своё действие, и реальный мир вокруг начинает вновь обретать более ясные очертания.       Отстраняясь от Ванитаса, кидает он быстрый взгляд на место укуса — понимает вдруг, что, сам того не желая, зашёл всё-таки непростительно далеко: астрового цвета метка — цветок с прямыми вытянутыми лепестками — расцветает на коже.       — Это было… необычно, — усмехается почему-то Ванитас. — Совсем не так, как с Жанной.       А Ной смущается отчего-то, но в то же время выдыхает с облегчением: привычный тон возвращается к Ванитасу, сменяя ту самую пронзительную открытость, что отчего-то такой неудобной, неуместной казалась.       Не то чтобы, впрочем, Ною не нравился тот, настоящий Ванитас.       Просто обычное их общение всё же несколько… комфортнее.       — Должно быть, всё дело в том, что я архивист, — неловко предполагает Ной. Умом, конечно же, осознаёт, что совсем не это главной причиной таких различий является.       На сегодня им хватит откровений — так думает он, произнося эту нелепую почти-что-правду.       — Действительно? — вопрошает Ванитас, сталкиваясь вдруг с ним взглядом. Сапфиры глаз будто сквозь него смотрят, в самую суть глядят, и не понимает уже Ной, к чему именно задаёт этот вопрос Ванитас: к словам, им сказанным, или к мыслям, с которыми он говорил это.       Мгновение тишины наступает после — даже воздух вокруг словно звенит, искрит от напряжения, что почти видимо проскальзывает меж взорами их, которые, столкнувшись в один момент, будто бы не могут ни на миг уже хоть куда-нибудь сдвинуться. И мир вокруг будто останавливается — вместе с мыслями Ноя, которые кружат роем, но так и не приходят ни к какому единому центру, оставаясь слишком беспорядочными, чтобы превратиться в какое-то ясное и осмысленное умозаключение. А Ванитас будто бы и не чувствует на себе всего этого созданного им же самим давления, однако что-то интуитивное подсказывает Ною, что виной всему лишь та маска безразличия, что по-прежнему остаётся на нём, как и всегда. Ванитас хочет казаться уверенным, спокойным, но чувства его явно бушуют сильнее моря в шторм, сливаясь с чувствами Ноя до той степени, что лучше своих их различает тот.       И эта взаимопоглощающая буря чувств в одну секунду будто бы достигает своей кульминации: до Ноя вдруг доходит с пугающей ясностью, что именно следует делать ему дальше. «Нет», — отвечает он мысленно на вопрос Ванитаса, надеясь, что успеет тот прочитать во взоре этот ответ, пока не угасла решимость его. Резким движением подаётся он вновь вперёд, к метке, — мягким поцелуем заживляет оставленные его же клыками следы, после поднимаясь такими же поцелуями выше, по линии шеи, пока не достигает губ. Тогда он останавливается, встретившись вновь ненадолго взглядом с Ванитасом, — никакого удивления не выражает тот, усмехаясь по-прежнему как-то самодовольно и будто бы всем своим видом показывая, что именно этого и ждал он от него.       А Ной сливается с ним в поцелуе — впервые позволяет себе воплотить в реальности то, о чём думал так долго, о чём так — боясь и самому себе признаться — мечтал. А Ванитас добавляет поцелую этому страсти совершенно внезапно — намеренно пронзает уже своим клыком свой же язык, позволяя Ною вновь ощутить восхитительный вкус крови, не погружаясь при том ещё раз в его сознание. Когда они отдаляются наконец друг от друга, Ной рассуждает почему-то о том, что, должно быть, всем только что произошедшим Ванитас всё же смог удовлетворить своё стремление разделить с кем-то чувства — пусть и не совсем тем образом, каким надеялся. Это осознание его однозначно не может не радовать.       И вновь — это промедление, когда будто бы останавливается для них двоих само время. Встреча взглядов — очередная, уже куда привычней, увереннее.       И теперь уже Ванитас разбивает тишину эту своими словами спустя мгновение:       — Остановишься только на этом?.. — И на этот раз вопрос его подразумевает лишь один ответ, вполне конкретный и не требующий уже от Ноя ни капли сомнения.       А то, что за сим вопросом следует, совершенно точно запомнит Ной на всю оставшуюся ему вечность.

***

      Именно этот вечер вспоминает так подробно и так ясно Ной до сих пор — даже спустя столетие после того, как своими руками убил Ванитаса.       Именно этот вечер же — пропускает в истории о них двоих, ибо отчего-то рассказывать о нём ему совсем не кажется уместным и правильным.       Это воспоминание навсегда останется между ними — между живым и мёртвым, между вампиром и призраком человека в памяти его.       Пожалуй, в отношениях с архивистом и вправду есть кое-что совершенно особенное: никогда не сможет архивист оставить в прошлом чувства, которые разделили с ним.       Хотя, быть может, даже тут совсем не способности его решают всё. Возможно ли, что все любящие — вампиры, архивисты, люди — в точности так же сохраняют навек в сердце и в мыслях тех, кто был когда-то столь дорог им?..