Пустынные звезды

Его трясет. Сначала У Се пугается, что это тремор от солнечного удара, и что рядом нет никого, кто мог бы привести его в чувство. Потом уставший, измученный жарой разум вспыхивает пониманием: слишком размеренно. Он даже может подсчитать движение под собой. Раз, два, раз, два. Как шаги. Методичные, упорные, похожие на неумолимое течение времени. И пусть идет не У Се, пусть он оказывается в чьей-то власти, но он с облегчением подчиняет им свое дыхание. Удерживающая его хватка крепкая. Она слепо кажется надежнее любого страховочного троса, и У Се позволяет себе расслабиться, растечься, собрать едва нацеженные силы на то, чтобы приподнять веки. Вокруг снова песок, а ещё белизна кожи, что ослепляет быстрее жестокого пустынного солнца. Она кажется ещё ярче в обрамлении черных одежд, и У Се с облегчением утыкается в неё носом. Кожа прохладная как мрамор древних храмов. — Я опоздал, — говорит Чжан Цилин, и У Се хочется рассмеяться, потому что это утверждение со всех сторон нелепо: ведь он жив. Чжан Цилин по какой-то причине отказывается позволить ему умереть и в этот раз тоже поступает, как хочет, игнорируя неловкость У Се и всемогущество пустыни, будто они — не более крохотной песчинки на его пути. Такой упрямый, сильный, надежный. У Се так по нему скучает. — Не уходи, — просит он, цепляется за острые плечи. Отчаяние и тоска режут сердце, прорываются через грудную клетку, замирают бесконечностью пустынных звезд. У Се видит их отражение в глазах напротив, и уже не важно, как они оказались лицом к лицу, как время пролетело так быстро, куда делся сяо Хуа, который в прошлом был с ними, а теперь его нет, и на десятки песчаных дюн вокруг них лишь три живые души: У Се, Чжан Цилин и пустыня. Поэтому ему не нужны ответы. Ему нужно обнять Сяогэ, прижать как можно ближе, слышать биение сердца, и У Се ловит его, прижавшись ухом к груди. Поза неудобная, от неё быстро затекает спина и болят колени — телу слишком много лет, чтобы так над ним издеваться, и оно тяжело оседает на песок. У Се не разжимает объятий, и Чжан Цилин теперь лежит под ним, живой и теплый, родной и близкий, позволяя усталым слезам пропитывать свою одежду. У Се знает, что видит сон и что утром окажется в другом месте и времени, и его путь будет не рядом с Чжан Цилином, но всегда стремится к нему. У Се гонит это знание, как может. Прикосновения к волосам успокаивают. Редкость их прошлого, когда можно было выражать нежность не в защите, а в ласке, неуклюжей, потому что Чжан Цилину, кажется, нечасто доводилось кого-то ласкать. Каждый раз он прикасался с едва заметной неуверенностью, будто к впервые встреченному механизму, в действии которого ему только предстоит разобраться, и У Се замирал, дышал как мог размеренно и глубоко, хотя в уголках глаз собирались слезы любви и сочувствия. Сейчас же в движениях Чжан Цилина была спокойная уверенность, будто между ними не было десятилетия разлуки и множества чужих тайн, будто они все эти годы провели вместе, деля на двоих жизнь и смерть. — Я так скучаю по тебе, — признается У Се, когда у него получается сделать вдох без натужного всхлипа. В ответ тишина, но прикосновения переходят с волос на шею, а потом ладони обхватывают У Се за щеки, и немного тянут в безмолвной просьбе. У Се тут же приподнимается на локтях, запрокидывает голову, смотрит в слегка размывающееся из-за долгого плача лицо Чжан Цилина. Ловит внимательный, пристальный взгляд. Под ним вдруг становится горько и неуютно, и У Се обреченно морщится. Он представляет, что видит Сяогэ — изменившиеся черты лица, появившиеся тут и там морщины, следы своей и чужой жестокости, напряжения и горя. У Се изменился, и не в лучшую сторону. Но Чжан Цилин всё ещё держит его лицо в ладонях, и У Се скорее умрет на месте, чем откажется от этого прикосновения. Он хочет что-то сказать, как-то объясниться, но слова не идут, кажутся пустыми и нелепыми. Поэтому он улыбается, и даже позволяет себе не держать лицо, и его губы дрожат, как в далекой юности. Он вряд ли сможет оскорбить память Чжан Цилина сильнее. — Сяогэ, скажи что-нибудь, — просит он, обхватывая его ладони своими, будто так сможет удержать прикосновение, если Чжан Цилин захочет его прекратить. Но тот лишь оказывается ближе. Его взгляд медленно и почти ощутимо скользит по лицу, и У Се замирает, позволяя. Вот только тишина затягивается, и сердце почему-то сбивается с ритма, тревожно грохочет, разгоняя панику по телу вместе с кровью. Чжан Цилин всегда молчит. Его слова — редкие капли дождя над выжженной землей, и обычно У Се рад каждой. Но теперь, пусть он сам попросил нарушить тишину, ему вдруг становится страшно, так страшно услышать то, о чем Сяогэ думает, что стоит тому приоткрыть рот, как У Се тянется его закрыть ладонью. Не дотягивается. Хватка на запястье крепкая, пальцы другой руки цепко удерживают его за подбородок, и У Се не может отвернуться от Чжан Цилина, от его когда-то спокойного и нежного, а теперь вдруг странно-хмурого взгляда. Дыхание становится поверхностным, У Се кажется, что он задыхается. Поэтому он говорит быстро, быстрее, чем раньше, когда волновался или видел что-то интересное. У Се боится, что разум потухнет раньше, чем он закончит вопрос: — Сяогэ, что случилось? Чжан Цилин молчит десяток секунд, а потом спрашивает только одно: — Кто ты? *** У Се резко открывает глаза. Дыхание все еще поверхностное, а остатки сновидения мешаются с реальностью, и на деревянном потолке угасают пустынные звезды. Рядом взволнованно топчется Ван Мэн. Он странно одет, отмечает У Се. — Вам приснился сон, — бормочет его помощник, проявляя неожиданную деликатность и отказываясь смотреть в глаза. Руки нервно мнут стопку цветного тряпья. — Вы в порядке? У Се вытирает слезы и отрывисто кивает. Он конечно, не в порядке, уже десять лет не в порядке, и это знают все его близкие, но если такое постоянство считать нормой, то, наверное, он все-таки не врет. — Принеси воды, — получается хрипло, горло дерет, и Ван Мэн тут же оказывается рядом с плошкой. Вода мерзкая на вкус, но выбирать не приходится, и У Се жадно пьет. Постепенно мысли восстанавливают свой бег. Ван Мэн рассказывает, кто и как их нашел, делится подозрениями и успокаивает, что Ли Цу жив и счастливо дрыхнет на соседней кровати. — Утром будет как новенький, — обещает Ван Мэн, будто администратор спа-салона, и У Се невольно усмехается. Ему все еще больно, но как же хорошо, что кроме этой боли есть еще что-то. Например, верность этого доморощенного игромана. И, конечно, их самоубийственный план. У Се думает о нем, пока переодевается, и неотвратимость грядущего перекрывает пристальный взгляд Сяогэ из сна и его ужасающий всё нутро вопрос, и привычно захватывает разум У Се бурным речным потоком — не выбраться, даже если захочешь. Что бы он сейчас не сделал, он всё равно утонет и утянет за собой всех, кто окажется рядом, и за это его будут столетиями пытать на том свете. У Се трус и эгоист, зато, если все-таки у него получится, Сяогэ и никому другому никогда не придется уходить за Бронзовые врата. Эта мысль ведет У Се вперед последние десять лет, удерживает его на плаву и сейчас. Смотря в окно на занимающийся над пустыней рассвет, он почти спокоен. — Подожди меня, Сяогэ, и тогда спросишь еще раз лично. У Се почти слышит, как судьба начинает обратный отсчет.