многострадальческая рефлексия

      Чан не входит в категорию тех людей, которые каждый день вспоминают ошибки прошлого и перемалывают их в мелкую крошку, добавляя к завтраку, обеду и ужину. Нет, такими вещами Бан не занимается, во-первых, потому что предпочитает ошибок попросту не совершать, и во-вторых, не имеет такой противной привычки, как ухудшать собственное состояние тем, что уже прошло и никак не исправить.       Однако есть в его жизни день, который Чан ненавидит так сильно, что приходится считать его чуть ли не самой крупной ошибкой за последние пять лет. Вы не подумайте, это отнюдь не свадьба по залёту и не кредит на крупную сумму для оплаты какой-нибудь глупости (такой как свадьба по залёту, например). Обычный, ничем непримечательный, день, когда Чан в привычной для себя манере потакал чониновым хотелкам и согласился посетить с ним такое злачное заведение как гей-клуб.       Как мы уже поняли, Чан не относится к категории людей, которые совершают ошибки, а так же не относится к тем, кто ходит в такие злачные места, особенно в его-то возрасте. Занятным уточнением будет лишь факт того, что Чан как раз-таки входит в категорию тех, кто любит некоторых мужчин, и, как следствие, проблема даже не в этом.       Геем Чан не является, на (стереотипного, конечно) гея Чан и не похож, вот только его лучший друг, Ян Чонин, полная противоположность, спокойно существующая без этих двух «не». Именно поэтому Чонин, вновь одетый так, будто бы собрался на похороны своего мужа-миллиардера, приковывал внимание всех, кто обладает хотя бы минимальной способностью видеть.       Со Чанбин как раз обладает такой способностью, хоть на стереотипного гея похож ровно настолько же, насколько и Чан. Это и вызвало тогда в Чонине неподдельный интерес к накаченному татуированному парню, активно притирающемуся к Яну на танцполе. — Видишь его? Мне кажется, что он натурал и просто прикидывается, нужно проверить.       Этой фразой в тот роковой день Чонин ударил Чана и пошатнул его дальнейшее существование, отправляясь в грязный туалет чуть ли не единственного гей-клуба в их городе, чтобы на деле проверить собственные догадки.       Догадки, естественно, оказались пустыми, а Со Чанбин оказался гомосексуалом, что доказал, любезно вылизав Чонина в том самом туалете.       С тех пор Чан считает огромной ошибкой тот день и Чанбина, прочно засевшего в их жизнях и играющего роль третьего колеса в прекрасных до этого момента отношениях.       Сейчас, на самом деле, Чан, вопреки своим убеждениям, в тайне по ночам считает себя третьим колесом, так как влияние Чанбина на чониново существование перпендикулярно чановой к нему ненависти. Нет, Чанбин не стал встречаться с Чонином, но тот «диалог» в туалете, по словам самого Яна, продолжается и по сей день, приобретая всё новые и новые краски.       На правах лучшего друга Чонина, Чан получает рассказы со всеми подробностями, вскоре понимая, что знает о сексуальной жизни Чанбина, кажется, больше, чем того может знать сам Чанбин. Чонин в трезвом уме и светлой памяти клянётся, что не испытывает к старшему никаких чувств, кроме нежной и трепетной любви к его накаченным рукам и твёрдому, толстому члену.       У Чана, между прочим, руки почти такие же, но кого это вообще интересует?       И по идее Чан должен радоваться за друга, который за столько месяцев одиночества получил то, в чём нуждался так же сильно, как в воздухе — регулярный секс без обязательств и промывки мозгов. Но радоваться Чану не хочется, потому что Чанбина становится настолько много в его жизни, что Бану начинает казаться, будто бы имеют не Чонина, а его самого.       Чанбина теперь знает даже общая компания их друзей, которых Чан каждый раз собирал вместе, как разбежавшихся по сторонам котят, и пригревал у собственного сердца, создавая максимально комфортную и комичную группу людей для обсуждения великих вопросов по типу «есть ли жизнь после смерти» и «какой энергетик лучше не пить в их возрасте, чтобы руки не тряслись как при эпилептическом припадке».       И вот теперь Чанбин сидит посреди всех этих людей, обнимает Чонина за талию, разговаривает непринуждённо с Минхо и собирает летающее в воздухе, как монеты в онлайн игре, внимание, целиком и полностью принадлежавшее когда-то Чану и его остроумным шуткам, позаимствованным из раздела с анекдотами в газете.       Ну уму не постижимо. — Я отойду на минутку, не скучайте без меня, — беззаботно бросает Чонин, буквально выплывая из чужих объятий, дабы посетить туалет и опустошить организм от переизбытка выпитого пива.       Чанбин на чужую фразу коротко кивает, и Чан с грустью понимает, что остался один на один с своей роковой ошибкой. Сидящие вокруг друзья резко оказываются занятыми увлекательными разговорами друг с другом, будто бы не замечая Чана и его сконфуженное лицо. — Ну, и каково это? — Чанбин спрашивает чуть тише, чем говорил до этого, но сидящий рядом Чан слышит его просто прекрасно, на всякий случай отодвигая кружку с серым котёнком подальше, уже предвкушая неприятный для себя разговор. — Ты о чём? — Бан достаточно натренирован годами и полученными травмами, чтобы не показывать своё пренебрежение к Чанбину, ничего плохого ему, по сути, не сделавшему.       До этого момента. — Каково это — безответно любить лучшего друга? — Чанбин усмехается, и взгляд отводит, разглядывая всех вокруг, будто бы общается не с Чаном, а с пустым местом. Бан напрягается и чувствует, как в глубине живота закручивается тугим узлом тревога, переживать которую снова нежелательно и попросту неприятно. — Не понимаю, о чём ты, — Чан старается не подавать вида и делает глоток из кружки, за которой теперь приходится тянуться. — Да брось, — Чанбин вдруг звучит настойчивее и даже утыкается в ответ не читаемым взглядом, — только слепой не заметит, какими влюблёнными глазами ты смотришь на мелкого, — забавное прозвище для того, кого имеешь стабильно пару раз в неделю во всех позах, — не строй из себя «старшего брата», у адекватного брата по крайней мере нет тайного желания трахнуть младшего.       Чан, загнанный в угол такими тупыми догадками, выглядит слегка напуганным, но вовремя берёт себя в руки, понимая, что слишком долго молчит. — Не неси хуйню, — мат и устрашающий тембр совершенно не смущают Чанбина, ровно как и возвращающийся на своё место Чонин. — Правда? — Чанбин не унимается даже с чужим приходом. — Йени, садись ко мне на коленки, — и утягивает младшего, крепко придерживая за талию. В шуме комнаты отчётливо слышится последующий поцелуй в щёку, и чановы попытки контролировать собственное лицо венчаются крахом. — О чём разговаривали без меня? — Чонин жмётся ближе к обнажённым рукам и улыбается так обворожительно в чужих объятьях, вынуждая чаново лицо быть прочтённым как открытая книга. — Ни о чём, — из последних сил бросает Чан, на что Чанбин звонко смеётся и ползёт своими руками выше по тощему телу.       С этого момента у Чана есть полные основания Чанбина ненавидеть.       Да, пожалуй, именно ненавидеть, потому что скрывать свои чувства к Чонину (по скромному мнению самого Чана) у него получалось просто замечательно последние два года.       Нет, любовь к Чонину — это не бабочки в животе, вызванные дикой тревогой, не взрывы ярких фейерверков перед глазами и желание выглядеть в чужих глазах лучше, чем ты есть на самом деле, вовсе нет. Чан прожил этот этап довольно давно и теперь предпочитает ассоциировать свою любовь к Чонину с только что зажжённым камином, который с каждой секундой разгорается всё ярче.       Глупо и немного ванильно? Возможно. Но за шесть лет, что они с Яном дружат, Чан успел пройти через все стадии любви, которые только существуют, чтобы его только сейчас так глупо спалил какой-то татуировщик.       Не любить Чонина невозможно, Чан понял это ещё в начале своего долгого пути, во время которого Ян любезно позволял кусать себя от переизбытка чувств и вёл себя так, будто бы они действительно чуть больше, чем просто друзья. Конечно, они ведь лучшие друзья, Чонин всегда напоминает об этом, расписывая поздравительные открытки каждый год.       Чан грел свою любовь с первого их знакомства в школе, думая, что относится к Чонину как к младшему брату, которого безумно хочется защитить от внешнего мира и совсем не хочется защищать от собственных желаний затискать до смерти. Но со временем Чонин рос, их интересы хоть и менялись, но всегда были приоритетом в жизнях друг друга, а бесконечные темы для разговоров каждый раз радовали и восхищали.       Ну а потом Чан осознал, что Чонина хочется не только сжимать в своих объятьях, чтобы глаза из орбит повылезали (как котёнка какого-нибудь), но и хочется целовать, бесстыдно исследовать подушечками пальцев чужое тело и волосы оттягивать с силой, вырывая из губ тихие стоны наслаждения. Чану нравятся все эти мысли настолько, насколько он ненавидит себя из-за них.       Конечно, эти мысли приходится хоронить, как и когда-то белые, но уже каменные носки для дрочки, потому что Чонин в Чане, кажется, видит только крепкое дружеское плечо и интересного собеседника, ради которого и на верную гибель отправиться будет не стыдно.       Пожалуй, всё вышеперечисленное является неплохим поводом Чанбина ненавидеть, ведь у него легко получилось забрать всё внимание, все нежные и грубые прикосновения и, как следствие, самого Чонина. Глупо было бы полагать, что Чанбин у Яна — первый. Но все чониновы бывшие задерживались в их жизнях не дольше, чем на одну неделю, пропадая так же резко, как пропадал интерес Яна к новым знакомым и сексу на первом свидании.       Чан не ведёт календарь и уж точно не считает, сколько дней длятся чониновы с Чанбином «отношения», хотя число давно перевалило за отметку «не париться на счёт этого парня».       Самое мерзкое, пожалуй, только то, что Чанбин Чана «рассекретил» и теперь как последний мудила этим пользуется, наблюдая за реакцией Чана каждый раз, когда позволяет себе делать с Чонином то, о чём Чан, к сожалению, может только мечтать, представляя собственные руки на месте чужих.       Каменные носки для дрочки до сих пор фигурируют в этой истории, потому что Чану приходится прибегать к их помощи каждый раз, как например сейчас, когда он остаётся в квартире один на один со своими мыслями, в то время как Чонин наверняка занят чем-то более интересным дома у Чанбина.       Мысли найти кого-нибудь другого кажутся такими пустыми и глупыми, потому что искать «замену» Чан считает отвратительным по отношению к его тлеющему камину любви и самой этой «замене», которой наверняка могла бы оказаться раскрепощённая девушка или яркий парень с взрывным характером. Но, к сожалению, единственной заменой пока что может быть только безвылазная работа и те самые носки.       На часах десять вечера, и Чан серьёзно задумывается о том, чтобы пойти спать, потому что переваривать собственные ошибки вопреки своим убеждениям он, если честно, уже заебался. Но у судьбы свои планы, потому что телефон ярко светит в полной темноте, оповещая его хозяина о входящем звонке, инициатором которого почему-то является Чанбин. — Алло? — Чан говорит это обеспокоенно, боясь, что с Чонином могло что-то случиться, иначе зачем Чанбину понадобилось звонить ему практически ночью в будний день.       По ту сторону телефона слышится долгое копошение, и Чан повторяет свой вопрос, не на шутку начиная беспокоиться. Но вопреки ожидаемой глупой или едкой фразы слышится громкий и протяжный стон.       Чан непонимающе прижимает смартфон к уху и пытается докричаться до звонящего, но стон повторяется в той же тональности, вынуждая сопоставить факты и осознать, кому он принадлежит. — Йени, скажи, чего ты хочешь? — наконец-то связная речь, но, к сожалению, это голос Чанбина. — Что мне сделать? — Сделай так ещё раз. — Как ты хочешь, сладкий? — Грубо, толкнись ещё раз глубоко, как ты делал до этого.       Чан чувствует, как мысли в голове разбегаются подобно муравьям, по чьему муравейнику только что ударили палкой какие-то несмышлёные дети. Чониновы стоны повторяются ещё несколько раз, буквально принуждая живот заболеть с тягучей невозможной силой. Чан не пытается снова докричаться, спросить, какого, мать твою, чёрта вообще происходит, хотя, наверное, надо бы. Он буквально отбрасывает от себя телефон, едва успевая нажать на кнопку.       Мысли неохотно возвращаются в голову, собираются в огромного трансформера, и Чану становится настолько мерзко, что он не сразу замечает собственный стоящий колом член.       Приходится только догадываться, кто получает премию «самый главный уёбок в мире», Чанбин, который решил отвратительнейшим образом издеваться над Чаном, звоня тому во время секса, или Чан, организм которого подвёл его, ярко реагируя на стоны лучшего друга, которые он мечтал услышать явно не при таких обстоятельствах.       Становится до тошноты плохо. В голове всплывают картинки того, как Чонина глубоко трахают, потакая всем его просьбам, доставляя желаемое наслаждение.       И при этом всё это вырисовывается фильмом от первого лица.       Чану до одури гадко с самого себя (ну и с Чанбина, естественно), но член не падает, а голова отказывает нормально функционировать, продолжая подсылать приятные для мозга картинки.       Воспоминания о расчленёнке, кадры из фильмов ужасов и даже мысли о собственных родителях не помогают прекратить это издевательство. В голове набатом бьётся голос Чонина, его руки, тощие бёдра и подтянутый живот, каждый сантиметр которого хочется облизать.       Чан старается не думать и кончает буквально за минуту, ненавидя себя и всё живое вокруг. Хочется сжечь себя на адском костре так же сильно, как и набить Чанбину ебало при первой же встрече.       Просыпается Чан в холодном поту посреди ночи и тут же кидается к почти севшему айфону, в телефонной книжке которого красуется 30-ти секундный разговор с контактом «мудила Чанбин». Догадки о том, что это всё было лишь помутнением рассудка или глупым сном, отпадают сразу, поэтому приходится собирать в кучку остатки здравых мыслей и дрожащими от злости пальцами печатать Чанбину сообщение с практически вежливым предложением встретиться.       Чанбин отвечает спустя пару часов, предупреждая Чана, что будет вечером на чьей-то вечеринке, где они могут уединиться для разговора, о котором «зачем-то» настоял Чан, не попадая по кнопкам в пять утра. Старший соглашается, напечатав в ответ одно слово, в то время как руки хрустят в суставах, а организм и невозможность сдерживать собственную агрессию надеются на кровавую бойню. Благо Чан вовремя успокаивается, напоминая мозгу о собственных убеждениях и наличии пары томиков толкового словаря, которые в любом случае помогут в литературных красках доставить Чанбину боль, не прибегая к грубой силе.       С этими мыслями Чан доживает до вечера, не сообщая Чонину ни о своих делах, ни о факте того, что утро наступило, и для Чонина, возможно, было добрым. В голове лишь огромный транспарант с лозунгом «вместе мы сможем поставить Чанбина на место и ограничить его влияние на жизнь лучшего мальчика на свете (читать: Ян Чонина)».       Чанбин, кажется, проблемы в себе не видит и явно не ожидает от Чана дисса на три страницы с кучей метафор о том, как и почему он накосячил, от того и встречает старшего на кухне чужой квартиры с бутылкой пива, по доброте душевной предлагая Бану какую-то её часть. Из других комнат доносится музыка и людские разговоры, но даже это не сбивает Чана с настроя произнести отчеканенные предложения, продуманные и отрепетированные ещё ночью. — Ты совсем что ли ахуел? — да, в голове Чана было намного более поэтичное «из ума выжил», но скопившаяся агрессия решила сегодня работать против него. — Я запрещаю тебе общаться с Чонином, ты понял? — Чан, присядь, успокойся, — Чанбин улыбается, смотря на Чана как на ребёнка с отклонениями: добродушно и с жалостью, — чего ты взъелся? — Ты вообще, чем думал, когда решил звонить мне во время вашего секса? Членом видимо? — Чан не садится и взгляд отводит, чтобы мысли не спугнуть. — Ладно поиздеваться надо мной, но о нём ты подумал? — голос становится всё громче, Чану кажется, что он перекрикивает музыку, доносящуюся из другой комнаты, да так, что его слышат все. — Что дальше? Будешь сливать его нюдсы? Я не могу позволить своему лучшему другу общаться с таким мудилой, как ты, и дело даже не в каких-то моих чувствах, которые ты успел разглядеть. — Ой, да ладно, я думал, что хоть это поможет тебе взять собственные яйца в кулак и признаться ему, — Чанбин говорит это совершенно спокойно, будто бы эта фраза полностью его оправдывает. — А ты так взъелся, мог бы хоть спасибо сказать, такими темпами ты его стоны больше не услышишь.       Чану приходится сделать три глубоких вздоха и досчитать до десяти, прежде чем ответить, чтобы избавить себя от навязчивой мысли облегчить жжение в кулаках. — Просто, блять, даже не подходи к нему, забудь его номер и удали все фотографии, которые он тебе прислал, а иначе… — Иначе что?       Чан замирает на месте, чувствуя, как органы распирает огромный фейерверк тревоги, потому что эта фраза отправляет его прямиком в ад.       Чонин стоит в дверном проёме и скрещивает руки на груди, пытаясь не заплакать, что видно по красным глазам и поджатым губам. Чан всю жизнь думал, что подобные сцены встречаются только в клишированных фильмах, но никогда не подозревал, что сам с таким столкнётся. Надеяться на то, что Чонин услышал лишь последнюю фразу — бессмысленно. — Что замолчали оба? Спасибо, Чан, но я в состоянии сам избавляться от ненужных людей, — Чонин говорит это тихо, но Чан слышит каждое слово, — так что, Чанбин, иди нахуй, а ты, хён, не ходи за мной, — бросает Ян перед тем, как чувствует, что эмоции польются наружу, поэтому быстро ретируется, наспех хватая свою джинсовку. Чан хочет подорваться и бежать за младшим, но ноги приклеиваются к полу, не позволяя слепым чувствам и синдрому спасателя ослушаться лучшего друга.       Чан выходит из квартиры спустя какое-то время, за которое Чонин точно успеет отойти от дома на достаточное расстояние, чтобы они не смогли пересечься. Чанбин ведёт себя совершенно обыденно, в который раз убеждая Чана в собственном мразотстве, однако Бан, в отличие от него, опустошён так сильно, что, к сожалению, не позволяет злости свои мысли хоть как-то озвучить.       Чонин, кажется, и вправду слышал разговор с самого приветственного «ты что, совсем что ли ахуел?», потому что чановы попытки достучаться в какао-токе, инстаграмме, твиттере и даже через чонинову маму отлично игнорируются в течение двух дней. Чан прекрасно осведомлён о том, что Чонину нужно много времени, чтобы остыть и привести собственную голову из аварийного режима в стандартный, но на всякий случай всё равно накатывает десять сообщений в разные социальные сети о том, что этим разговором с Чанбином хотел сделать как лучше, но получилось, видимо, как всегда.       На третий день Чонин оттаивает, как тёплое сливочное масло от упаковки, и даже пишет первые твитты о том, как жизнь несправедлива, раз посылает ему красивых накаченных мудаков, Чан надеется, что это не о нём, и оказывается прав, получая сообщение с предложением спокойно всё обсудить с условием, что перед этим лицо Чанбина превратится в яйцо всмятку.       Как бы Чан не хотел оставить на Чанбине парочку красивых синяков, напоминающих о том, что каждое необдуманное действие несёт за собой последствия, всё же надеется до последнего, что этого удастся избежать, хотя с предложением Чонина соглашается добровольно.       Чонин печатает про ближайшую тусовку, где должен быть Чанбин, и они договариваются встретиться возле входа, хотя владельца квартиры знают даже не на «привет, как сам?», что, наверное, и к лучшему, думается Чану, не так стыдно будет бить Чанбину лицо, если всё-таки придётся.       Пока они в быстром темпе обходят незнакомые апартаменты, аккуратно перешагивая валяющиеся на полу бутылки из-под алкоголя и каких-то особо напившихся людей, Чан чувствует себя одним из персонажей «эйфории», потому что злой Чонин в неоновом свете выглядит как ангел, сошедший с небес, даже когда кричит на всю квартиру «где этот обмудок татуированный?».       Обмудка татуированного, оказывается, в квартире нет и не было и чтобы это узнать, приходится опросить парочку людей, половина из которых в жизни не знали никого с именем Со Чанбин, а низких качков видели лишь в сериалах. Чонин, ведомый явным желанием отомстить за всё хорошее, тут же расстраивается, даже не замечая, как Чан облегчённо выдыхает, когда понимает, что ещё раз поступаться собственными убеждениями не придётся.       Они покидают квартиру молча и так же молча садятся на лестницу, игнорируя толпу подростков, пытающуюся через них просочиться в гущу веселья. — Я его номер заблокировал и удалил контакт, — наконец-то говорит Чонин, не решаясь поднять взгляд на друга, будто бы между ними вековая пропасть, а не пару сантиметров прокуренного сигаретами воздуха, — пошёл он нахуй. — Я уверен, жизнь его накажет и без нашего вмешательства, — поддакивает Чан и нерешительно поднимает глаза, тусклый свет подъездной лампы освещает вымученное лицо Чонина не слишком старательно, но достаточно, чтобы у Чана защемило сердце. — Я правда тебе нравлюсь? — Чонин спрашивает это таким тоном, будто бы озвучивает какую-то глупую догадку, на существование которой нет совершенно никаких оснований, в то время как Чан мысленно возвращается в школьные годы, когда о чувствах было так неловко и страшно говорить.       «Ебать как сильно» — вертится на языке, но неуверенность и боязнь спугнуть путают слова местами, вопреки выдавая ещё более серьёзное «я прошёл этап влюблённости уже давно». — Я почему взъелся, потому что ты сказал это Чанбину, а не мне, — Чонин даже позволяет себе грустно усмехнуться, хотя понимает, как это не уместно. — Я не могу ответить тебе взаимностью, пока что точно, потому что даже не думал об этом, не думал о нас как о чём-то большем, понимаешь? — Я от тебя ничего и не прошу, — честно говорит Чан, с некой печалью для себя отмечая, что от этого разговора становится легче, — просто боялся, что мои чувства могут мешать нашей дружбе, боялся тебя потерять. — Хён, ты серьёзно? — Чонин редко обращается к Чану уважительно, что не может не пугать. — Я жил с абьюзивной матерью восемнадцать лет, думаешь, что отказался бы от тебя из-за чувств? Твои чувства же не грыжа, хён, ты совсем глупый?       Чан смеётся, и Чонин подхватывает его смех. Радует, что о существовании Чанбина приходится так быстро забыть, но мысли о том, что Чонину теперь придётся разбираться и жить с чановыми чувствами, всё же перекрывают этот момент эйфории.       Расходятся они на положительной ноте, хоть и лишившиеся возможности превратить лицо Чанбина в омлет или ещё чего похуже, вот только, придя домой, Чонин думает совершенно не об этом.       Полная темнота и мятая постель располагает к многострадальческой рефлексии, а уставший мозг подкидывает все приятные воспоминания с Чаном, которые они пережили вместе. Чонин думает о том, какое место Чан занимает в его жизни, о том, как он был глуп и слеп, раз не заметил чужих чувств, живя с другом рука об руку. В какой-то момент становится смешно, а потом накатывают мысли и догадки «каково это — встречаться с Чаном?», наверняка намного лучше, чем просто дружить.       Чонин ненавидит себя и собственный мозг, потому что думать о чувствах всегда было сложнее, чем высчитывать логарифмы, Ян смирился с этим давно, позволяя себе ограничиваться лёгкими ни к чему не принуждающими связями на пару раз, но вот сейчас, когда надо дать чёткий ответ, становится просто невыносимо. Ян боится, что от простой дружеской любви к Чану, сможет эти романтические чувства просто надумать, чем сделает в дальнейшем только хуже и не только себе. Но только как можно залезть в самую глубину сердца, чтобы найти там хоть что-то?

***

      Музыка приятно оглушает, а по вискам течёт пот, Чонин слишком много танцевал, и по ощущениям энергии точно хватит ещё на несколько песен. Чужие руки аккуратно опускаются на талию и прижимают к себе, несмотря на толпы людей вокруг, Ян слишком ярко ощущает дыхание у себя на шее, от чего неуверенно разворачивается, чтобы встать к «собеседнику» лицом.       Чан смотрит на него опьяняющей улыбкой и снова тянет ближе, Чонин не чувствует отвращения и добровольно льнёт в чужие руки, хотя где-то на подкорке мозга закрадывается мысль о том, что что-то идёт не так, как должно быть, а старая добрая подруга дежавю хочет занять остаток сознания. — Может быть пойдём в туалет? — Чан будто бы шепчет, именно так его голос ощущается поверх оглушительной музыки и битов, которые отголосками ударяют по сердцу. Чонин кивает, прогоняя напрочь все сомнения, и идёт послушно за старшим, придерживая за край рубашки, чтобы не потерять в толпе.       В туалете места больше, чем может показаться на первый взгляд, но Чонин не успевает рассмотреть интерьер или даже взглядом замерить примерное расстояние, потому что его тут же прижимают к стене, придерживая за голову, чтобы точно не поранить. Чан улыбается, будто бы ему смешно от этой ситуации, и Чонин его улыбку перехватывает собственными губами, настырно целуя.       Чан поцелуй уверенно подхватывает, постепенно добавляя язык и очерчивая им чужое нёбо, руки ползут по телу, но не давят, дают свободу выбора, но Чонин жмётся ближе и ладонями скользит по лицу друга, показывая явное желание. Чан вопреки этому медленно отстраняется. — Ты такой драгоценный, ты в курсе? — А ты в курсе, что целуешься так классно, что у меня уже стоит? — Чонин портит романтику одним только этим предложением, и Чан снова смеётся, не отодвигаясь ни на сантиметр. — Тогда нам придётся что-то с этим сделать, тут не отель или на худой конец даже не моя квартира, ты точно готов и хочешь этого? — Если бы не хотел, не позвал бы тебя сюда снова.       Чан одобрительно кивает, будто бы сам себе, и снова целует, добавляя чуть больше напора, о котором Ян, возможно, мечтал с самого начала. Чонин не пьяный, но в чужих руках позволяет себе расслабить тело, от неожиданности вздрагивая, когда большие ладони очерчивают ягодицы. Чан трогает аккуратно, сжимает не сильно, но Чонину это нравится, поэтому дышать в приоткрытые губы становится сложнее, а мысли путаются ещё больше, стоит чановым рукам опуститься на пах. — Что ты делаешь? — Чонин удивлённо смотрит вниз, когда Чан садится на колени в своих излюбленных растянутых джинсах, и постепенно снимает с него брюки вместе с бельём, но стыда не испытывает никакого. Ощущение, будто бы они занимаются подобным уже не в первый раз. — Хочу сделать тебе приятно, можно?       Чонин успевает кротко кивнуть, после чего чувствует на своём члене влажную от слюны руку, через пару медленных движений которая заменяется горячим ртом, вбирающим на половину. Смотреть на Чана сверху вниз становится настоящим мучением, хочется оттягивать волосы пальцами, а потом поднять обратно за лицо, чтобы поцеловать эти большие губы, так плотно обхватывающие член. Эти мысли вновь путают сознание, поэтому первый стон вырывается неосознанно, когда Чан ускоряет свои движения. Член ноет, но это последнее, что волнует Чонина, потому что становится гораздо приятнее просто наблюдать за чужим языком и его попытками пройтись по всей поверхности раскрасневшейся головки. — Хён, я так быстро кончу, — голос Чонина звучит жалобно, будто бы он против оставаться в этой позиции до самого конца, но Чан понимающе кивает и быстро встаёт с колен. — Как ты хочешь, чтобы я тебя взял, лисёнок?       Чонин задумывается, не прикидывая места и позы, а вспоминая печальный опыт, во время получения которого партнёры мало интересовались тем, что Чонину хочется и как ему будет удобно. За компанию в голове пролетают школьные годы и чаново «лисёнок», которое он сказал ещё при первой их встрече.       Вместо ответа Чонин прижимается щекой к грязной стене и пошире раздвигает ноги чисто на автомате, понимая, что очередная волна воспоминаний накатит на него с новой силой, если он так и продолжит смотреть на Чана. За спиной не слышится практически ничего, кроме ожидаемого копошения, поэтому Ян концентрируется на звуках за дверью: музыка не шумит совсем. — Скажи, когда привыкнешь, — шепчет Чан на ухо, и по телу Чонина мелкой россыпью пробегаются мурашки, когда старший постепенно входит в него, придерживая за талию, чтобы сделать это максимально медленно. — Можешь не ждать, я же говорил, что достаточно растянут, — бубнит Чонин в поверхность стены, и Чан аккуратно подкладывает руку под его щёку, делая первый пробный толчок.       Чонину кажется, что они трахаются слишком нежно для атмосферы гей-клуба и какого-то позорного прокуренного туалета, как вдруг Чан начинает двигаться размашистее, с характерным звуком ударяясь яйцами о мокрую вспотевшую задницу, Чонин стонет, и собственный голос звучит так странно, будто бы на него наложили тысячу эффектов и автотюна. — Блять, я даже представить не мог, что твой член гораздо лучше, чем у Чанбина, — вырывается из губ Яна, и он тут же боязливо оборачивается на Чана, боясь, что обидел своим глупым сравнением. — Прости меня, я… — Не извиняйся, это же комплимент, — Чан целует его в щёку, успокаивая, и Чонин кожей чувствует его улыбку, которая на секунду даже забирает внимание от ощущения горячего члена в собственной заднице. Чан снижает темп, будто бы издеваясь, но на деле просто заводит руку вперед и обхватывает член младшего, двигаясь в такт ускоряющимся вновь толчкам.       Чонин не понимает, сколько времени они стоят вот так, да и понимать в принципе отказывается, концентрируясь лишь на ощущении того, как член Чана упирается в простату, а свой собственный течёт в чужую ладонь. От переизбытка чувств хочется Чана укусить, но тот делает это чуть раньше, аккуратно зажимая губами мочку уха. — Лисёнок…       Чонина хватает только на стон, который звучит в ответ слишком тихо. — Позволь мне любить тебя, лисёнок…       Ян чувствует, как его органы в районе живота скручивает тугим узлом, а чужая ладонь резко пропадает из-под щеки, потому что музыка становится громче в три раза, и Чонин нехотя разбирает в ней свою любимую песню.       И открывает глаза.       Будильник звонит до тошноты громко где-то далеко от уха, предупреждая хозяина, что дотягиваться придётся, встав с нагретой кровати. Перед глазами белый потолок комнаты Чонина, а о недавнем сне говорит только стоящий член, который неприятно трётся о шершавую ткань нижнего белья. Чонин удручённо стонет и прокручивает в голове свои мысли перед сном и весь вчерашний день в целом, пытаясь вспомнить, что именно сподвигло его сознание на данный шедевр порнографического материала.       Вспоминается и мудила Чанбин, и чановы чувства, и тот самый туалет в гей-клубе, откуда всё и началось.       Чонин приходит в себя только через час, быстро подрочив в душе без явного удовольствия, потому что становится немного стыдно, а ещё дико непонятно, и с этим явно нужно что-то делать.       Парень понимает, что без посторонней помощи в такой беде как собственные чувства ему разобраться не получится, а безвыходность ситуации вынуждает его на отчаянный шаг, который кто-то, возможно, мог бы назвать роковой ошибкой.       Предложение пойти вечером в гей-клуб Чан принимает с неохотой, потому что знает, чем это обычно чревато, а противиться собственным убеждениям уже в который раз будет попросту глупо. Но Чан не может отказывать чониновым хотелкам и пока даже не догадывается, что этот поход поможет младшему привести разум и сердце в порядок и, как следствие, ошибкой в этот раз не будет.