Выдыхай

Клянусь, эту ночь не забуду, И светят глаза будто два изумруда, Но близится день, и пока не расстались Рискну пригласить полумесяц на танец. pyrokinesis — Танцуй полумесяц

Пепел осыпается серыми хлопьями с кончика сигареты при любом, даже самом осторожном движении руки. Арсений смотрит, как тлеющие кусочки летят на землю с двенадцатого этажа высотки, и, вдыхая дым чужих любимых сигарет, думает, когда же этот вкус стал нравиться и ему. Он не был здесь год с того самого разговора, который предпочел бы навсегда стереть из памяти. Но память, та еще избирательная сука, почему-то стерла все то, что неизбежно вело к этому разговору и последующему одиночеству на общедоступном балконе ночью, а то, что хотелось забыть, наоборот, подкидывала на поверхность, будто это самое чудесное, что случалось в его, Арсения, жизни. И не то чтобы это было не так, но лучше бы она напоминала о чем-то действительно значимом и важном для него сейчас: например, о новых ролях в театре, пройденных пробах в сериал, да пока низкобюджетный, но все же уже телевизионный, об улучшающихся отношениях с отцом, который нехотя и со скрипом, но начинает принимать то, чем сын живет и дышит. Вот только в голове вместо этого постоянно всплывают образы тонких окольцованных пальцев, в которых так отвратительно правильно лежали эти самые сигареты, одну из которых Арсений сейчас зажимает между своих. Чужая вьющаяся мягкими кудряшками челка, так настойчиво залезающая в глаза, что постоянно хотелось запустить пальцы в русые волосы и поправить все самостоятельно. Арсений вспоминает, как периодически, веселясь, завязывал хвостики на этих волосах, закрепляя их розовыми резиночками — это выглядело так мило и правильно, что хотелось умиляться тысячу часов, а потом целовать обветренные губы напротив пока не заболят свои — и это было еще одним воспоминанием Арсения, уничтожающим его который день. Он перебирает в мыслях все, что помнит о нем, стремясь то ли выкинуть его из своей головы, то ли оставить как можно больше воспоминаний более яркими и хранить их в памяти до самого конца. Дождь маленькими каплями разбивается о балконный выступ, и небо хмурится под стать настроению Попова. Он не понимает зачем пришел сюда, что ему здесь нужно, и почему даже спустя год, проведенный в другой квартире в другом районе, все еще помнит код от домофона этой парадной, будто он высечен на сердце где-то рядом со шрамами, которые остались от болезненного расставания. Арс проводит кончиками пальцев по грудной клетке и легонько поглаживает в области ноющего органа, пытаясь если не стереть их, то хотя бы успокоить разбушевавшуюся мышцу. В сердце всегда неприятно тянет от одного воспоминания о нем, будто оно стремится вырваться и добраться до причины своей боли, но не чтобы ругаться и спрашивать, за что с ним так жестоко обошлись, а чтобы свернуться калачиком в чужих широких ладонях и просить и умолять никуда и никогда больше не отпускать. Каждое подобное желание Арсений старается душить в зародыше, а если не получается, то невероятной силой воли отводит от экрана палец, зависший над кнопкой вызова абонента, сжимая зубы и пытаясь не дать себе совершить ошибку, с которой потом придется долго и мучительно разбираться, вновь залечивая только зажившие шрамы. Ему больно, и он не собирается скрывать это, делая вид, что все хорошо и в порядке. Он изводит себя мыслями, которые роятся внутри черепной коробки, будто пчелы в улье, залипает на фотографии, которые ему подсовывает инстаграм в воспоминаниях о прошлом, рассматривает каждую деталь родного лица, вспоминая, что было до момента съемки и после. И как бы он не убеждал себя, что надо оставить это в прошлом и двигаться дальше, но мысли все время вертятся вокруг одного человека, ведь жить воспоминаниями — это все, что у Арсения получается. Выкидывая бычок в жестяную банку, которая висит тут, кажется, с времен постройки дома, он думает, что оказался к этому всему не готов. Ни к оглушающе сильной влюбленности, ни к последовавшей нежной любви, которая согревала собой в самые холодные дни и радовала одним своим существованием, и уж тем более к внезапному расставанию, которое разворотило его сердце и уничтожило всякую надежду на описывающееся в книгах «долго и счастливо». Он скучает, он каждый день так безумно сильно скучает, что, кажется, забыл уже как жить без этой внутренней боли, напоминающей о себе каждый раз, когда взгляд невольно падает на найденную в чемодане после переезда чужую футболку. Арсений застывает, глядя, как крупные капли дождя хлопают по листьям стоящих рядом деревьев, думая, что будь в нем чуть больше отчаяния, то сорваться вслед за ними было бы очень легко.

***

Палец зависает над кнопкой вызова лифта. Антон не понимает, что он здесь забыл спустя столько времени. Из этой квартиры Шастун съехал немногим позже него, потому что находиться в месте, где каждый угол был пропитан воспоминаниями о совместных счастливых днях было невыносимо, а теперь он снова здесь: стоит у лифта и думает, сколько минут ему еще потребуется на размышления, чтобы в конце концов нажать эту кнопку или развернуться и выйти из этой парадной навсегда. Зачем он пришел? Да черт его знает. Просто захотелось. Антон не анализирует свои поступки и действия, хотя назойливый голос в голове, подозрительно напоминающий его, говорит, что хотя бы иногда ему бы стоило этим заняться. Но он не прислушивался раньше, а сейчас это все тем более не имеет смысла — он в любом случае не вернется. Даже спустя год его имя ноющей болью распространяется по всему телу, и стоит услышать знакомые семь букв в историях возможно даже не о нем, как внутри все сжимается и тоска хватает за горло своими костлявыми пальцами, поэтому Шастун даже в мыслях никогда его не произносит. По-детски? Возможно. А как иначе он не знает. Выдыхая весь воздух из легких в попытке привести себя в порядок, он нажимает на кнопку и ждет, когда же лифт приедет, чувствуя, как ноги становятся ватными и прирастают к земле. Зачем он пришел? Антон знал, что расставание после длительных отношений дается тяжело, но он всегда наивно думал, что это не их история. Их история — это нежные взгляды и прикосновения украдкой, пока никто не видит, самые теплые объятия и ебаная космическая связь, понимание друг друга с полуслова и полувзгляда. Про таких как они пишут книги и снимают фильмы. Про них — это «вместе навсегда» и смерть в один день. А когда они остались где-то позади, внутри стало оглушающе больно и омерзительно пусто одновременно — и как такие разные по своему существу чувства терзали его изнутри, Антон не понимал, не пытался и не хотел, а хотел он этого не чувствовать, хотел вернуть все назад, чтобы снова смех и улыбки, «буп» в кнопочный нос и «тык» в пупок, потому что он бы забавно уворачивался и грозился защекотать до смерти. Вот только смелости вернуться и разговаривать снова, прося прощения за резкие слова, он так и не нашел. Боль гнездится под ребрами, сворачивая внутренности в клубок, а сердце отдает резкими ударами в грудную клетку тем чаще, чем выше поднимается лифт. Хочется нажать на «стоп», выбежать на ближайшем этаже и пешком вниз, подальше от места, где каждый угол напоминает о нем. Но бездушной машине, везущей его на последний этаж, нет дела до дыры, разверзшейся внутри Шастуна, а механизмы ее не настолько надежны, чтобы жертвовать свободой на ближайшие несколько часов, пока не приедет служба и не откроет двери после внезапной остановки — плавали, знаем. Воспоминание о причине сидения в лифте за закрытыми дверями возникает в голове одновременно с писком, оповещающем о прибытии на нужный этаж, и Шастун концентрируется на открывающихся дверях, прогоняя из мыслей руки, зарывающиеся в волосы и сжимающие кучерявые пряди, мягкие, чуть обкусанные губы, прижимающиеся в настойчивом поцелуе к его губам, и яркие голубые глаза, обычно смотрящие на него с нежностью и теплом, но в такие моменты превращающиеся в черные дыры, в которых плещется неприкрытое возбуждение. Шаги отдаются эхом на лестничной клетке, пока он идет к двери, ведущей на общественный балкон двенадцатого этажа высотки. В голове сами собой всплывают строчки какой-то попсовой песни: «Я так счастлива с тобой в этой большой многоэтажке». А он и правда был здесь счастлив, а теперь идет туда, где все то хорошее, что было, так бессмысленно и глупо закончилось. Самолично загоняет себя в плен тяжелых мыслей, не думая о том, как трудно будет потом из него выбираться. Антон падает в него уверенно, надеясь, что сегодняшняя эмоциональная встряска поможет ему наконец-то отпустить его, чтобы больше не болело и не жглось внутри от воспоминаний. Он проводит кончиками пальцев по дверной ручке и, вдохнув глубоко, будто перед прыжком в воду, зажмуривается и толкает дверь.

***

Скрип двери Арсений пропускает мимо ушей: мало ли кому нужен этот балкон в такое время, а он не стена, подвинется. Смещаясь в угол, он залезает в карман за пачкой сигарет и тянется за последней, счастливой — он научил, а Арсений все никак не может отучиться от глупой привычки переворачивать первую попавшуюся сигарету фильтром вниз; и только потом вспоминает, что газ в зажигалке закончился еще на прошлой. — У вас, случайно, нет зажигалки? — говорит Арсений, оборачиваясь к случайному незнакомцу, и тут же застывает под очень даже знакомым пристальным взглядом, парализующим волной тоски, отчаяния и боли, устремляющейся к нему и пробирающейся в самое сердце. А Антон почти не дышит. Он смотрит-смотрит-смотрит, будто не может поверить, что человек из его воспоминаний здесь. Смотрит, будто хочет вобрать в себя этот образ по максимуму: его, такого родного и нужного, мягкого и нежного, похудевшего за это время, смотрящего на него, Антона, с непониманием и своей личной болью, которая выплескивается через край ему навстречу. Арсений же задыхается, делая частые-частые вдохи в попытке унять безумно колотящееся сердце, и убирает руки в карман, пытаясь скрыть подступающую дрожь. Он размышляет, что будет более глупым и неуместным: сказать «Привет» или молча развернуться и выйти отсюда, а потом бежать и бежать вниз по лестницам, как можно дальше от этого места, чтобы никогда больше сюда не возвращаться? Однако он не делает ни того, ни другого. Он просто молча смотрит, глотая так и не срывающиеся с губ слова. Время тянется будто самая жесткая резина, а тишина начинает давить на барабанные перепонки полным отсутствием звуков, словно они попали в вакуум, в котором даже если открыть рот и постараться закричать во все горло ты все равно не услышишь ничего. Первым молчание нарушает Антон раздающимся громким выдохом и шепотом брошенным: — Привет… Арсений только неловко кивает головой в ответ и отворачивается, упирая взгляд в соседний дом, рассматривая окна, в которых приветливо горит свет и течет жизнь. Его же, кажется, замерла год назад ровно на этом самом месте. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — слегка прокашливаясь говорит Антон, скрывая вмиг севший голос. — Ты правда поговорить хочешь? — резко кидает ему Арс, даже не пытаясь повернуться в его строну, мол, у меня вот никакого желания нет что-то с тобой обсуждать, вот и иди куда шел. Загвоздка лишь в том, что желание есть и поговорить правда хочется, но вот готовности разговаривать нет: хотя бы не сегодня и не сейчас. Поэтому Попов на максимум выкручивает свою сучью натуру, надеясь, что Шастун поймет, что ему нужно немножечко тишины и одиночества. Антон, кажется, не понимает. — Опять начинаешь? — или, наоборот, понимает все слишком хорошо. — Могут пройти годы и столетия, но твоя привычка уходить от важных разговоров агрессией никуда не денется, — с легкой усмешкой на губах продолжает он. Шастун только старается выглядеть смелым, а внутри все тянет и ноет от болезненной вины, от невозможности подойти ближе, упереться лбом в темную макушку и вдохнуть любимый запах. Внутренности скручивает от страха, что он сейчас развернется и уйдет, и они никогда больше не увидятся, потому что Антон слишком уважает его решения, всегда уважал, и если сейчас Арсений решит, что не хочет разговаривать и знать вообще об Антоне Шастуне не желает — он даже не станет пытаться его переубедить, зная, как сильно будет продолжать болеть внутри. Но если Арсений уже научился жить без него, то кто такой Антон, чтобы лезть в его жизнь? Он никогда не станет ему мешать. Он его отпустит. В конце концов, не за этим ли он сюда пришел? Однако легко было думать о том, что нужно отпустить Арсения, пока он не оказался рядом, ведь теперь, кажется, все существо Шастуна стремится только к нему, желает оказаться ближе, чем это физически возможно, сжать в объятиях, вжать в себя, врасти в него, никогда не отпускать, никогда не расставаться. И если Антон думал, что тяжело справляться с болью от его потери, то справляться с желанием быть рядом в тысячу крат труднее. Но кто бы ему об этом сказал… — Чего ты от меня хочешь? — устало спрашивает Арс, кончиками пальцев сжимая переносицу и опуская взгляд в пол. Он выглядит таким уязвимым и хрупким, и Антону хочется сказать, что ему от Арсения ничего не нужно, отмотать время назад и уйти в тот момент, как в поле его зрения оказался знакомый силуэт, не тревожить и не беспокоить его. Но маховика времени в их вселенной не существует, а поговорить им правда есть о чем, поэтому Шастун тихонечко выдыхает воздух, набранный в легкие — надо же, он даже не заметил, как задержал дыхание, ожидая реакции Арсения — и шепотом отвечает, будто боясь, что громкие звуки разрушат это мгновение: — Нам как будто бы есть о чем поговорить, ты так не думаешь? — Как будто бы, — едко выделяет Арсений, — я так не думаю. Антон улыбается уголками губ и думает, что тому нужно еще язык показать для полного завершения образа буки, и это так похоже на то, что было у них раньше; на то, что они так бездумно потеряли, что щемит сердце от того, насколько это знакомо и насколько недоступно одновременно. А Арсений умирает внутри. Шаст, такой родной и нужный, стоит на расстоянии всего пары шагов вправо — только руку протяни и коснешься. И как же, черт возьми, хочется коснуться: зарыться пальцами в волосы, притянуть к себе ближе, обхватив шею другой рукой, повиснуть на нем, как коала на дереве и никуда не отпускать. Глупому сердцу ведь не объяснишь, что все это теперь недоступно — оно рвется к знакомому теплу, тянется, словно подсолнух, к его личному солнцу, забывая, кажется, о причиненной когда-то боли. И если бы не неусыпный контроль ситуации со стороны мозга, то еще пара минут и тело бы само сорвалось, будто рефлекторно, обнимать чужое, пытаться врасти в него, стать его частью. — Злюка, — нежно-нежно произносит Антон, и у Арсения внутри все трепещет и кажется, что еще чуть-чуть и он либо разрыдается, либо грохнется в обморок от переизбытка чувств. — Ты, кажется, хотел поговорить, а не обзываться, или мне что-то не то показалось? — Арсений решает идти до конца в своем желании быть сукой и не показывать, как на него на самом деле действует присутствие Шаста рядом. У него есть тактика — он ее придерживается. — Это можно засчитать за согласие? — Не знаю… это… это тяжело, — весь образ холодной и неприступной скалы тут же исчезает, когда Арс начинает думать о том, что им стоило бы обсудить и на что сейчас не находится слов. Он зажмуривается до белых пятен перед глазами, стараясь отвлечься и осторожно продолжает, — мы столько не виделись, и я просто не уверен, что мне сейчас есть, что тебе сказать. Я не говорю про вообще, наверное, там слишком много всего, что стоило бы обсудить, но сейчас мне просто не собраться с мыслями. — Я и не тороплю, у нас много времени впереди… Если ты не спешишь никуда, конечно, — резко начинает тараторить Антон, и это так умиляет Арсения, что уголки губ невольно ползут вверх. — Так-то я понимаю, что у тебя могут быть планы, но если ты не торопишься и можешь дать мне немножечко времени, чтобы я подумал, что именно я хочу сказать, то я бы очень много хотел сказать… — Стой-стой-стой, — прерывает этот бесконечный поток сознания Арс, — я не ухожу, никуда не тороплюсь. Можешь сказать, что считаешь нужным, но я не уверен, что смогу тебе ответить тем же. — Я не прошу. — Хорошо. — Хорошо. И пока Антон начинает собираться с мыслями и выстраивать текст в голове, как он делает обычно перед важными разговорами (Арсений так хорошо помнит эту его привычку), Попов думает, что решение выслушать Антона далось ему куда легче, чем он думал. Изначально возникшее желание бежать куда глаза глядят, при виде растерянного Антона сменилось на желание спрятать его в своих объятиях от всего мира, услышать его, понять мотивы и цели поступков и действий, желание узнать, как ему жилось этот год, за который Арсений, кажется, успел сойти с ума. Он смотрит на закусившего губу Антона, который смешно бегает глазами то вверх, то вниз и забавно хмурится, когда ему не нравится то, что он придумал — и это что-то до безумия родное, поэтому Арс просто тихонечко наслаждается чужой мимикой и эмоциями, так быстро сменяющимися на любимом лице. — Я не знаю с чего начать, мне все кажется каким-то бредом, если честно, — говорит Антон, глядя в даль и не замечая, с какой нежностью во взгляде на него смотрит Арсений. Арс же вздрагивает от звука чужого голоса, успев привыкнуть к тишине и зависнув на человеке напротив. Возвращаться в реальность не хочется, хочется продолжать нежиться в отголосках чужих улыбок и сияющем взгляде чужих глаз, когда к нему в мысли приходят подходящие для ситуации слова. Но вернуться приходится, и Арсений стирает с лица остатки нежности, становясь уже привычно серьезным. — Будет звучать насмешкой, но начни с начала, — без тени ехидства произносит Арс. — Нет, правда, что-то же стало причиной, — не желая говорить об их расставании и всей этой ситуации словами, он делает странный жест рукой, обводя воздух вокруг, — всего… Начни оттуда, а потом разберешься. — Понять бы еще самому, где это начало… Я правда не знаю, в какой момент все покатилось под откос. Как будто все было в порядке, а потом резко начало все меняться, и я даже не понял, как это произошло, — Антон замолкает на мгновение, видимо, пытаясь решить, что же стало началом конца, и проглатывая эти болезненные воспоминания, а потом тихо продолжает. — Знаешь, я оглядываюсь сейчас назад, года на полтора, и не понимаю, почему все эти ссоры вообще происходили. Я же… Ну, я думал, знаешь… Антон глотает несказанные слова, а Арсений думает, что тоже не понимает, почему все это произошло. Все эти ссоры и отнюдь не безобидные споры, громкие крики или оглушительное молчание, длящееся не часами, а днями, невнятные слова извинений, чтобы на следующий день все началось заново. Замкнутый круг, из которого словно не было никакого выхода. А ведь вместе было так хорошо. Арсению порой казалось, что так не бывает: они познакомились в пятнадцать, совсем мелкими еще, Антон только-только перевелся в их школу, и они так быстро сдружились. Все свободное время проводили вместе, а в несвободное постоянно были на связи — эпоха интернета творит чудеса и ненужно никаких тридцати километров сквозь пустыни, как любят рассказывать о своем детстве родители. Зависали то у одного, то у другого, и абсолютно не заметили, когда дружеская привязанность сменилась на абсолютно не дружеское желание быть рядом и как можно ближе. Арсению тогда казалось, что он сошел с ума. Он смотрел на такого родного Шаста, но видел его будто другими глазами — все еще лопоухим и со смешной вьющейся челкой, но теперь хотелось не стебать по-доброму за это, а куснуть за мочку и зарыться пальцами в русые волосы, провести кончиком своего носа за ухом и губами коснуться шеи. Он заламывал пальцы каждый раз, стараясь сдержаться от неуместных прикосновений, и не замечал, что Антон напротив лип к нему все больше и больше: утыкался в плечо во время смеха все чаще, трогал за руку, привлекая внимание, укладывал голову на плечо во время перемен, засыпая от усталости. Арсений ничего этого не замечал и варился в котле из ненависти к себе и мыслей о том, как бы не похерить такую дружбу глупыми и никому не нужными чувствами, пока в один день, сидя у Антона дома, не почувствовал его губы на своих. Он не почувствовал этих пресловутых взрывов внутри и фейерверков, полыхающих под кожей, но ощутил такую всепоглощающую нежность к этому моменту, к ним обоим, что если бы все это вдруг оказалось сном, он ни за что бы не захотел просыпаться. Бабочки в животе, казалось, замерли и весь мир вместе с ними замедлил свой ход, позволяя Арсению концентрироваться на мягкости чужих губ, на теплоте чужого рта и на неповторимости этого момента. После этого он летал и никакие крылья были ему не нужны. Арсений был влюблен и знал, что это взаимно. Он готов был скулить ультразвуком от счастья, что это самое счастье он обрел, и эти чувства сопровождали его практически десять лет. А потом все полетело в пропасть. Он сглатывает комок в горле от накативших воспоминаний и старается вернуть свое внимание Антону, который все еще молчит, варясь в котле из собственных мыслей. — Эй, — мягко окликает его Арс, — если не хочешь продолжать — не надо. — Я хочу! — чуть резко говорит Антон, но тут же смягчает тон, стоит ему только перевести взгляд на Арсения. — Я просто задумался о том, что все было практически идеально, мы были идеальными, Арс… Я целый год думал, что случилось и почему все поломалось, в какой момент этого идеально стало недостаточно. Арсений ловит волну какого-то неясного раздражения и ждет, когда же Антон наконец скажет, до чего он додумался и что же заставило его сказать все те обидные вещи, которые он сказал, а потом просто развернуться и уйти с этого проклятого балкона в приветливо открытую дверь. Шастун молчит, а внутри Арсения всплывает боль, о которой он на какое-то время перестал думать, снова очарованный Антоном, но теперь она рвется наружу выкрикнутым вопросом, ответ на который Попов желает услышать слишком давно: — Ты просто ответь, что я сделал не так? — голос срывается на последнем слове, а в глазах застывают слезы отчаяния, готовые скатиться дорожками вниз, стоит только сомкнуть веки. Но Арс не закрывает глаза: он смотрит так открыто и предан(н)о что Антон не может выдавить из себя ни звука, продолжая глотать чужую боль, желая её забрать себе, думая, что свою заслуживает сполна за то, что сломал самого светлого человека, самого нужного и родного. — Арс… Тихий шёпот на выдохе вырывается из Антона, мурашками проникая в чужое тело и заставляя слезы пролиться из глаз в попытке унять бушующий внутри ураган — люди говорят «поплачь — легче станет», так ведь? Арсений терпеливо ждёт ответа и молчит, не желая начинать эту монологичную и до боли клишированную речь из романтических фильмов про «я всегда был рядом, всегда и во всем тебя поддерживал, за что ты так со мной?». Но он и правда всегда был рядом и всегда поддерживал, вставал на сторону Шастуна, даже когда тот был откровенно неправ, любил так сильно, как только мог, но никогда не душил своей любовью, прощал дурацкие финты ушами, всегда был за него и с ним. А теперь он просто хочет услышать, чего же Антону в нем не хватило. Почему Арсений оказался для него недостаточно хорошим, недостаточно ценным — просто недостаточным. Он хочет понять, почему самый любимый, самый важный в этом мире человек решил, что Арсений ему больше не нужен. Почему ему не составило никакого труда от Попова отказаться. — Арс, боже! Ты… ты ничего не сделал не так! Антон зависает с открытым ртом во все глаза таращась на Арсения, будто тот сказал, что пиво — это самый отвратительный напиток в мире, будто в его словах нет ни грамма правды, а сплошной немыслимый бред. Вот только Арс не считает это бредом, в конце концов что-то же подтолкнуло Шастуна к решению о расставании и вряд ли ни одной из причин не стал сам Попов. — Арс, мне жаль, что ты все это время думал, что наше расставание — твоя вина, — через некоторое время произносит Антон, а Арсений вслушивается в каждое слово, надеясь найти в них либо ответы на свои вопросы, либо успокоение для своей боли. — Я так не думаю и никогда не думал. Прости, что заставил тебя это чувствовать. Мы… мы оба наломали дров, но я не думаю, что это делает нас виноватыми. Никого из нас. Антон берет паузу в очередной попытке выстроить текст в голове, а Арсений переводит дыхание, ощущая, как соленые капли все-таки скатываются из глаз и застывают шершавыми дорожками на щеках. — Понимаешь, я думал, что ты всегда будешь рядом, что вот как в книгах и фильмах, где жили они долго и счастливо, а дальше надпись «конец». И я слишком поздно понял, что это вообще нифига не так. Что ты не сможешь быть со мной просто потому, что ты меня любишь, особенно если я буду забивать на твои просьбы и желания. Я ведь не думал, что в этом есть что-то такое… В смысле, мне казалось, что страшного может произойти, если поставить чайник не на подставку — я же наверняка еще пойду пить чай, пусть тут стоит, или если не предупредить тебя, что я задерживаюсь, когда мы куда-то собираемся — ты же можешь подождать, все равно из дома вместе едем. Я не задумывался, насколько это может быть важным для тебя, потому что для меня это важным не было. Но ты бесился, а я бесился в ответ, и получался замкнутый круг, из которого не было выхода. — Почему? — сипит Арс сквозь льющиеся слезы. — Я не хотел его искать, — максимально честно отвечает Антон. — Я даже проблемы не видел, пока мы не начали сраться каждый день из-за неверного вздоха. А когда начали — мне просто захотелось спокойствия, а с тобой я его не получал. И это не плохо, Арс! — выкрикивает Антон, видя, что Арсений снова начинает загоняться, хотя только-только в его глазах стало появляться облегчение. — Ты ставил свои чувства на первое место — это правильно, так и надо! Но я был слишком глуп, чтобы понять, что истории не кончаются, когда герои вступают в отношения, что дальше над ними тоже надо работать, что если я не планирую от тебя уходить — это не значит, что этого не захочешь ты. Я настолько привык к тебе в моей жизни, что не ожидал, что ты исчезнешь, даже если я буду вести себя, ну, если и не как долбоеб, то просто, знаешь, неприятно?.. Но тебя это, конечно, не устроило, ты никогда не соглашался на меньшее, — уголки его губ невольно ползут вверх. — А у меня просто не хватило сил все это выдержать. — Я так любил тебя, — задыхаясь шепчет Арс, — так любил, Антон… — Я знаю, знаю. Я тоже тебя любил. Арсений видит слезы в чужих глазах и ощущает, как внутри все ноет: шрамы не затягиваются, он наоборот ковыряет старые болячки, думая, что станет лучше, но не становится. Становится только больнее и отвратительнее от осознания того, во что они превратили то прекрасное, что было между ними, от того, как они свою любовь извратили и буквально терпеть не могли друг друга в конце. Он понимает, что Антон прав — они действительно привыкли, что всегда есть друг у друга и не думали, что жизнь сможет их развести, потому что сами никуда расходиться не собирались. И не думали, что надо стараться и прислушиваться, что можно словами через рот, а не криком через разодранную глотку, что можно просто приложить чуть больше усилий, чтобы продолжать делать друг друга счастливыми, а не несчастными. В начале им казалось, что того, что у них есть — достаточно. В конце — они плевались от избытка. Арсений гоняет эти мысли в голове и чувствует, как немного, но становится легче — чужая исповедь расставляет в голове мысли по полочкам, формируя единую картинку с двух точек зрения, а не только со своей, ослепленной болью и болезненной любовью, которая сжигала его без остатка. Однако, он не услышал самого главного и это осознание колет его внутри, загоняя острие под ребра и давя в самое сердце. — Тогда почему ты?.. — Мне так стыдно, — шепчет Антон, сразу понимая о чем речь и глядя куда угодно только не на Арсения, то опуская глаза в пол, то смотря на линию горизонта, как провинившийся котенок, и Попов внутри тает от этого сравнения. — Арс, мне так стыдно за то, что я тебе сказал. Я повел себя как уебан и я был очень зол на тебя — это, конечно, не оправдание, но у меня нет других объяснений. Ты в очередной раз вывел меня из себя и сбежал курить, оставив последние слова за собой, а я же был уверен, что прав, и мне сорвало тормоза. Антон наконец поднимает на него глаза и смотрит своими изумрудами так жалобно и убито, зная, что те резкие фразы, которые вылетали его рта, если и не главная причина убитого состояния Арсения после всего, то одна из них, и он понимает, что не знает, как это исправить и дать понять Арсу, что все слова — неправда, что это полнейшая чушь. Не знает, как убедить Арса перестать в это верить, понимая, что подобные мысли сидели в его чудесной голове еще до их расставания, а оно просто дало им толчок для развития. Он знал куда бить, чтобы было больно, и сейчас чувствует себя последней сукой. И если тогда он знал, что именно нужно сказать, чтобы сделать плохо, то что сказать теперь, чтобы решить это и заставить Арсения поверить, что он удивительный, как это было раньше, он не знает. И поэтому чувствует бессилие. — Я не считаю, что ты занимаешься бредом — вот это самый настоящий бред. Ты фантастический и нельзя было бы представить профессию, которая бы подходила тебе лучше! Я очень тобой горжусь на самом деле — ты пошел против мнения родителей, идя к своей цели и у тебя получается! Ты невероятный просто. И меня удивляет, что ты поверил в одну глупую фразу, брошенную вот так, стерев все те года, что я был рядом и поддерживал тебя, я — — Я подумал, что ты наконец-то сказал правду, то, что на самом деле думаешь. — перебивает его Арсений, стремясь высказать все накопившееся внутри за огромное количество времени. — Это же действительно не выглядит чем-то серьезным, стабильным. Ролей нет почти и в кино серьезное попасть трудно. Ребячество… Арсений повторяет те слова, что всегда слышал от родителей и никогда от Антона, кроме того, последнего дня, в который он швырнул их, как острые клинки, осевшие тяжелым металлом внутри, исполосовав и изрезав перед этим все внутренности. И, неожиданно, именно его слова, сказанные резко, в порыве злости, ударили больнее, чем несколько лет тех же речей от родителей — самых родных, казалось, людей. Сам Арс так не считает и искренне любит то, что делает, но услышать от близкого человека, который всегда был рядом и поддерживал во всех начинаниях и идеях, что вся его деятельность не имеет значения, что он занимается чушью и она не принесет ему ничего значимого в жизни, оказалось слишком больно. Этот момент буквально втоптал его в грязь — он поверил Антону, поверил в то, что это действительно его мысли. И Арсений был готов терпеть многое, закрывать глаза на сотни вещей, прощать миллионы глупых ошибок, но не это — предательство его самого, его мыслей, мечт, желаний и целей. Он верил, что достоин видеть рядом с собой человека, который будет его поддерживать и верить в него, и Антон был именно таким в начале их пути, а потом перестал, и это решило все. — Нет, Арс, не ребячество. Прости меня, — Антон заглядывает ему в глаза, и в глубине его изумрудов Арсений видит раскаяние. — Я знаю, что я не исправлю всю ту боль, что я тебе причинил, и стереть ее из твоей памяти я тоже не смогу, но я хочу, чтобы ты больше не думал об этих словах и не чувствовал себя каким-то не таким. Чтобы ты знал, что твои желания и цели имеют значение и ты всего добьешься, если захочешь. Я просто хочу, чтобы тебе больше не было больно из-за того, что я сказал. Я так не думаю и не буду. Поверишь? — Постараюсь… — выдыхает Арсений, чувствуя, как в душе становится спокойнее. Антону снова хочется верить: как тогда в шестнадцать, когда они впервые поцеловались, как в двадцать пять, когда они расставались на этом месте, и сейчас, в двадцать шесть, когда он целый год прожил без него. Сейчас хочется верить даже больше обычного. Хочется знать, что Шастун — его Шаст, человек, которого он любил и любит до сих пор — все-таки на самом деле всегда был на его стороне и пусть незримо и неощутимо сейчас, но продолжает быть. Теперь он это знает, и ему становится легче. Но несмотря на то, что тяжесть от чужих слов, давившая на сердце все это время, уменьшается, груз собственных поступков тянет вниз — стоит найти слова для извинений, не только ради Антона, но и ради самого себя: чтобы больше с этим не жить и не ощущать бесконечное в своих размерах чувство вины. Вот только они не находятся. Арсений несколько раз размыкает губы, силясь что-то сказать, но смыкает их обратно, создавая какую-то неумелую пародию на рыбу — и это с красным дипломом театрального института. — Ты можешь ничего не говорить, — наблюдая за его попытками, выдает Антон. — Мы изначально договаривались, что только я скажу — тебе необязательно. Я сделал намного больше говна, чем ты, если честно. — Но я тоже делал вещи, которые тебе неприятны — видел же, как ты на них реагируешь — и все равно продолжал. Прости меня, — раскаивается Арс, внимательно наблюдая за чужой реакцией. — Глупо говорить, что я не хотел этого — хотел в моменте — сейчас-то я понимаю, что хрень какая-то получилась, но тогда я не знал, как иначе со всем навалившимся справляться. — Прощаю, конечно, — легко улыбается Антон. — И я тебя прощаю, — еле слышно вторит Арсений. У них боли на двоих — океан, а сейчас они плывут к берегу, впервые за этот год дыша легко и спокойно, ощущая знакомое тепло рядом и не чувствуя удушающей боли, сопровождающей их уже долгое время каждый день. Застывшие соленые дорожки на щеках обоих мерцают в свете навесного фонаря, напоминая о том, сколько важного они друг другу сегодня сказали и сколько не смогли сказать раньше — возможно, их расставания и следующих за ним отвратительных дней удалось бы избежать — но уголки губ, приподнятые у обоих в легких подобиях улыбок, не затуманенных отчаянием, говорят о вещах намного важнее далекого прошлого — они о настоящем, о том, что сейчас тепло и спокойно, несмотря на все, чтобы было раньше. — Все было так просто? — удивленно тянет Антон. — У тебя странное понимание значения слова «просто»… — Ну, я же не про ситуацию в целом — это-то пиздец полный, но сам разговор? Это было проще, чем я думал. — Если не учитывать, что нам для этого разговора потребовался год, то да, вполне легко. — Знаешь, я думаю, это время нам было нужно, чтобы успокоиться и самим разобраться со своими проблемами, а не перекладывать их друг на друга снова, — уверенно говорит Антон, и у Арса создается впечатление, что тот думал об этом уже не раз. — Каждый сам должен был понять, как мы оказались в этой точке, и что делать с нашими жизнями дальше. Он не может не согласиться с этой мыслью. Арсению кажется, что, попытайся они поговорить и начать разбираться в причинах и следствиях их поведения год назад, они бы только глубже закопались каждый в свою раковину, и в итоге произошел бы взрыв, уничтоживший в них любое хорошее воспоминание друг о друге. Так взрыв, конечно, тоже произошел, но масштабы чуть легче и разобраться с этим будет проще — первый шаг уже сделан, дальше больше. — Наверное, ты прав. Просто это тяжело принять, в любом случае, даже спустя год. Мне кажется, что сколько бы времени ни прошло, мне всегда будет нелегко осознавать, что мы потеряли. Арсений сникает, вспоминая обо всех счастливых моментах, что он разделил с Антоном, впервые за долгое время без привкуса боли, но с новым, незнакомым еще вкусом тоски по их общему прошлому. Он вспоминает нежную улыбку на чужих — родных — губах, когда Антон слушал его истории — всегда очень внимательно и задавая уточняющие вопросы; вспоминает блестящие от радости за него глаза, когда Арсений висел у Антона на шее в день, когда узнал, что поступил в театральный на бюджет; поднимает на поверхность сознания воспоминания о сильных руках, в которых так приятно было находится, и которые, словно коконом, окутывали его теплом и заботой, и чувствует, как сильно ему этого будет не хватать. Впервые за долгое время Арсений по-настоящему понимает, что это действительно их конец. Раньше не думать об этом было легко — злость на поведение Антона, на его резкие слова затуманивала рассудок и не пускала в голову мысли о том, что как раньше уже не будет. Злиться было легко: прокручивать в голове моменты их общего прошлого и искажать реальное положение дел, убеждать себя раз за разом, что сделал правильный выбор и все нужно оставить в прошлом, смотреть старые фото и видео, спрятанные в скрытой папке на телефоне, и в каждом высматривать подвох на любимом и родном лице. Теперь он точно знает, что подвоха нет, маски сняты, и Арсений чувствует только тоску и сожаление по их так и не случившемуся будущему. И это, неожиданно, оказывается больнее, чем он думал. Антон, видимо, замечает его поникший взгляд и легонько касается чужого локтя, задавая вопрос: — Все хорошо? Ты чего? — Не уверен… Мне кажется, я только сейчас начал осознавать, что это действительно все. Антон недоверчиво хмурит брови, будто сомневается в словах Арсения, наверняка считая, что тот не мог об этом не задумываться, но искренняя тоска и грусть в голубых глазах напротив дают понять, что он действительно раньше об этом не размышлял, и Антон ловит себя на мысли, что не знает, что он может сказать, чтобы это осознание облегчить. Смотреть на такого Арсения больно — всегда было и всегда будет. Он все еще родной и нужный, близкий и необходимый, самый желанный в этом мире для Антона, несмотря на год вдали. Любовь, что, казалось, исчерпала себя, никуда не делась, и когда боль и злость после расставания улеглись, она напомнила о себе страшной тоской и отчаянной нехваткой любимого человека рядом — и Антон жил с этими чувствами, стараясь выкинуть Арсения из сердца, при этом желая, чтобы оно всегда принадлежало только ему. — Арс… — раздается тихим выдохом, пробивающим черепную коробку. Антон все еще не имеет понятия, что говорить, но не сказать ничего кажется ему по меньшей мере глупым, а по большей — отвратительным — Арсений всегда плохо справлялся с разного рода изменениями в жизни и не поддержать его сейчас, когда осознание конца так неожиданно вдруг свалилось на него в этот момент, кажется чем-то неправильным и невозможным для Антона, который привык поддерживать его во всем. Однако, он не успевает ничего добавить, потому что: — Я этот год так странно ощущал, знаешь… Будто время замерло вот здесь, в этом месте, в этой точке, а дальше ничего — словно все чувства обрубили, оставив только боль и злость. И я жил, ну, как на автопилоте, — Антон жадно глотает каждое слово, произнесенное Арсением, в попытке понять, как тот перенес этот год, а Попов прикрывает глаза, чтобы за ними не было видно вновь включившихся и разбушевавшихся теперь чувств. — Просыпался по утрам, ходил на работу, пробы всякие, но в этом как будто не было… меня? То есть, я не вкладывался во все эмоционально и не ощущал ни радости, когда что-то получалось, ни грусти, когда нет. Я вообще не понимаю, что мной двигало и это странно, — он мнется не понимая, зачем вообще все это говорит и есть ли в этом какой-то смысл, но Антон не перебивает, а Арсению по мере высказывания становится легче, будто отпускают стальные веревки, сковывающие его все это время, и он решает продолжить. — А сейчас все это как будто в двойном объеме вернулось: чувства, эмоции, что-то кроме боли, и это непривычно. И тяжелее, чем я думал. Последнее Арсений бубнит себе под нос, скатываясь, в тяжелые мысли о том, что этот год, который он в голове громко называл самым худшим в жизни, в итоге был еще не самым, потому что, что делать дальше, он не имеет ни малейшего понятия, и как справляться с новыми гранями старых чувств ему решительно неясно. Тоска, боль, отчаяние, грусть, нежность, любовь — все это смешивается в отвратительный коктейль, бурлящий и кипящий внутри него сейчас неоновыми вспышками одна ярче другой — и с ним бы расправиться, но он забыл, как это делать, потому что давно никто не заставлял его испытывать такое количество чувств одновременно. Антону больно — не за себя, за Арсения. Хоть он за этот год так и не смог смириться с их расставанием, и легче ему не стало, но он привык к этому состоянию и мог с ним жить. Арсению же это только предстоит, и помочь ему с этим справиться Антон не сможет — у самого опыта нет, да и неуместно это совсем, не в их ситуации. — Не буду врать, что время лечит и станет легче — мне не стало. Но ты научишься с этим жить, обещаю. — Не давай обещаний, в которых не уверен, — замолкает, чтобы через секунду, по-лисьи сощурив глаза, задать глупейший вопрос, — или ты можешь дать мне гарантии? — Арсений ехидно усмехается, и его губы складываются в легкое подобие улыбки А сердце Антона летит вниз с оглушительным треском из нежности и любви — это так знакомо и по-родному, что удержать его в грудной клетке возможности нет. Шастун не знает, что в этот момент отражается в его глазах, но, видимо, что-то за гранью, потому что следующее, что он слышит, звучит уже без юмора и задора: — Не смотри на меня так… — Как я на тебя смотрю? — Будто я до сих пор значу что-то важное для тебя. Это сбивает с толку… — его голос звучит смущенно, будто им снова шестнадцать и они впервые поцеловались. — Не знаю, хочешь ли ты это слышать, но вообще-то значишь, Арс… Я за этот год не смог тебя выкинуть из головы и разлюбить тоже не смог, — у него перехватывает дыхание, эти слова являются чем-то сокровенным, но так легко вылетают и кажутся такими правильными в этот момент, что держать в себе не имеет смысла, — злился, да, расстроен был и растерян, но все равно любил, — тихим шепотом, — и сейчас люблю. Арсений замирает, таращась на Антона во все глаза, словно не может поверить, что он действительно это сказал. — Ты серьезно сейчас? Потому что если нет и ты говоришь это, чтобы меня попытаться утешить, то это странный и очень, очень жестокий способ, я… — Я похож на того, кто может так поступить? — а вот это уже обидно, но в целом Антон его понимает: то что ему легко далось это признание, не значит, что Арсению будет легко его принять. — Нет, но это так… Это тяжело, Антон, — Шастун снова видит слезы в его глазах и почти срывается, чтобы обнять его, но в последний момент тормозит, опуская руки. — Я только начал осознавать, что все, конец, а тут ты вываливаешь такое… И это не добавляет плюсов к смирению, потому что заставляет думать о том, что мы потеряли. — Арс, не думай об этом, как о потере, прошу тебя. Мы только обсудили, что наши отношения ни к чему хорошему бы не привели на том этапе и сейчас нечего думать о каких-то гипотетических потерях. — Я тоже все еще люблю тебя, — признается Арсений, смотря на Антона с нежностью и грустью одновременно. — Почему-то посчитал правильным это сказать. — Можешь говорить все, что хочешь, — с тем же затравленным взглядом и голосом отвечает Антон, понимая теперь, как его признание подействовало на Арсения. — Все, что хочу? — Арс дожидается легкого кивка и продолжает. — Я не знаю, насколько это уместно, но я очень хочу тебя обнять. Можно? В его голосе столько надежды, что Антон даже если бы хотел, не смог бы ему отказать, никогда не мог, но он и не хочет, а, наоборот, хочет прижать чужое, но такое родное тело ближе, уткнуться носом в макушку и вдохнуть знакомый запах, поэтому срывается с места сам и через секунду заключает Арсения в плен своих рук. Арс тяжело сопит ему в шею, и, кажется, Антон чувствует что-то мокрое на плече, в том месте, куда он тычется носом. Но Шастуну так плевать, потому что этот момент стоит всего, и так страшно ждать, когда он закончится, поэтому он просто прижимает Арса ближе к себе и прерывисто выдыхает, сдерживая накатывающие слезы. Никто из них не знает, сколько они так стоят: минуту, пять, двадцать. Время перестает иметь какое-то значение, и в этом мгновении оба чувствуют себя так правильно и, впервые за долгое время, спокойно, что рушить его абсолютно не хочется, а хочется раствориться и остаться в нем навечно. — Я не хочу тебя отпускать, — доверительно шепчет в копну темных волос Антон с неизвестным доселе отчаянием и чувствует, как Арсений прижимается к его шее губами, оставляя мокрые от слез следы. Он что-то бубнит ему в плечо, и Шастун не разбирает слов, но просто знает, что это не просьба отпустить, и жмется ближе, будто хочет залезть Арсению под кожу — и это не кажется уже чем-то невозможным. Не для них. — Я скучаю, — прерывисто выдыхает Арсений, и по коже Антона бегут мурашки от его теплого дыхания. — Я так безумно по тебе скучаю, хотя понимаю, что в этом абсолютно нет смысла, но мне тебя не хватает. Очень. Говорить, не глядя на Антона, получается куда легче, и делиться чувствами не кажется чем-то сложным — они оба друг перед другом уже вывернули душу, и если Арсений еще немного поделится тем, что его терзает, то ничего страшного не произойдет, он в этом уверен. И в Антоне уверен тоже — он не засмеет и издеваться не станет — а поэтому все признания даются очень легко и он продолжает: — Мне тяжело без тебя: ты всегда был рядом, а тут тебя нет — ни рядом, ни в телефоне, нигде, и что с этим делать я не знаю, у меня ничего не получается. Я столько раз хотел написать — просто, хоть что-то, чтобы ты ответил, — он хватает воздух ртом, будто утопающий, и Антон ждет продолжения, не перебивая, только утыкаясь лицом в темную макушку и осторожно водя носом по чужим волосам, показывая, что он рядом и внимательно слушает, а сам старается не рассыпаться от бушующих внутри ураганом чувств. — Но я постоянно себя останавливал, потому что — зачем все это? Мы же закончили, расстались, и это тебе не нужно совсем. А мне ты нужен. И я пришел сюда сегодня, надеялся, знаешь, отпустить эту ситуацию, отпустить тебя, а теперь не могу разжать руки. Он хочет еще сказать, что Антона его признания ни к чему не обязывают, и если он хочет, Арсений тут же возьмет себя в руки, отпустит его и позволит уйти — он не хочет вмешиваться в чужую жизнь, которая сложилась у Шаста без него, хоть и понимает, насколько это будет болезненный для него шаг и как будет все тянуть внутри и рваться обратно в уютные объятия Антона. Но он сделает это без малейших раздумий, стоит Шастуну только намекнуть, что ему ничего не нужно и Арсения он видеть рядом не хочет. И в тот момент, когда Арсений уже порывается это сказать, Антон отстраняет его от себя, легонько придерживая за плечи. Арс открывает рот и набирает побольше воздуха в легкие, пытаясь успеть все объяснить, сделать так, чтобы не возникло недоразумений, думая, что Антон сейчас скажет, чтобы он ушел — Арсений хочет действовать на опережение, чтобы постараться избежать треска своего сердца — говорить легче, чем слышать; но Антон не позволяет ему отойти ни на шаг и глядя в глаза произносит то, от чего у Арсения внутри все сжимается, но не от отчаяния, а от необъяснимого облегчения и самую малость счастья: — Ты мне тоже нужен, Арс. — Антон говорит спокойно и уверенно, а у Арсения коленки подгибаются, и слезы снова собираются в уголках глаз. — Ты только представь, ты был рядом со мной большую часть сознательной жизни, а теперь тебя нет, и так… пусто. Без тебя все не так. Арсений отвратительно громко всхлипывает и снова утыкается в Шастуна, прячась и пряча свои чувства от этого мира — он выглядит слишком уязвимым и не хочет, чтобы это было настолько заметно. Антон не против, он все понимает и только кончиками пальцев гладит по спине, утешая. Он хочет сказать кое-что еще, кое-что очень важное и нужное, но не может выдавить из себя ни слова — он боится, ему страшно настолько сильно, что кажется, такого не было никогда в жизни; Антон впервые так сильно пугается того, что его оттолкнут. В самом начале их отношений было не так страшно, он был уверен, что все будет хорошо, но теперь былой уверенности ни капли, и Арсений может ничего не хотеть больше ни с ним, ни от него, и узнать это страшно, а если ничего не говорить, то вроде как ощущается легче — не услышать прямого отказа; но одновременно тяжелее — осознавать, что была возможность, но ты не попробовал, не решился, просто струсил. Пока Антон призывает все свои ресурсы и собирается с силами (жаль у него нет лунной призмы, он бы попросил), Арсений отстраняется от него, неловко отводит взгляд, гнет пальцы и на самой грани слышимости шепчет: — Ты… Антон, ты бы… Ты бы не хотел попробовать снова? Быть со мной? Он замирает в ожидании ответа, наконец глядя на Шастуна в упор, готовясь к любому ответу, но так сильно надеясь на один единственный, такой нужный сейчас. — Хочу, Арс, очень хочу, — выдыхает Антон, тая от нежности, заполняющей его всего изнутри из-за смущенного и такого родного Арсения, замершего испуганным котенком: он умилительный и его так долго хочется тискать и любить. Антон не отказывает себе в своих желаниях и льнет к нему, как только Арс отмирает, целует его в макушку, нежит в своих объятиях и не хочет отпускать от себя ни на миг. — Конечно, хочу… А ты… Ты согласен? Попробовать снова? А то вдруг ты просто спросил, а я снова что-то не то понял. — Да, да… Я тоже хочу снова… Тебя себе… — рвано, но с огромным облегчением выдыхает Арсений, сцепляя руки замком на чужой талии, кутаясь в чужие объятия. — И если я сейчас тебя поцелую, ты не будешь против? — Абсолютно точно не буду, — шепчет Антон, не желая нарушать эту уютную тишину, и Арсений успевает заметить на чужих (родных) губах смущенную улыбку, прежде чем закрыть глаза и коснуться их своими. Это так знакомо и ново одновременно, что внутри сворачиваются одним большим клубочком и глупая неуверенность, и невероятное счастье, немного долгого ожидания и щепотка радости от свершившегося. Все плохие чувства, терзавшие их этот долгий год и чуть больше: во время ссор, споров, стычек — все они отходят на дальний план, прячутся куда-то глубоко, сдаются под натиском того светлого и невероятно прекрасного, что клубится в груди, нарастая с каждой секундой этого поцелуя все больше и больше. Чужие губы такие знакомые: пухлые, чуть обветренные и искусанные от нервов, но все равно невозможно мягкие и вкусные, что отрываться от них не хочется. Арсений и не собирается — он только жмется ближе, кончиком языка обводя Антоновы губы, безмолвно прося открыть рот шире и впустить его. Антон, конечно, все понимает, приоткрывает рот и скользит своим языком вдоль чужого, цепляясь кончиками, играясь, улыбаясь в чужие губы от распирающего грудную клетку счастья. Он уступает Арсу, позволяя тому скользить своим языком по его зубам, гладить ребристую поверхность неба самым кончиком, снова прихватывать губами губы и чувствовать эти чувства, захватывающие целиком и полностью, топящие собой с головой и сносящие с привычного маршрута. Они разлепляются нехотя, стараясь отдышаться нормально, устав от коротких глотков воздуха, не насыщающих легкие и сделанных в попытках не отрываться друг от друга. Соприкасаются лбами и смотрят друг другу в глаза — так открыто и искренне, до боли интимно и честно, ничего не скрывая и не тая, не боясь бушующих внутри чувств. Замирают в этом миге спокойствия и радости на неопределенный срок. Вдруг Антон надувает щеки, будто в приступе сдерживаемого смеха, и все-таки начинает легонько хихикать, подрагивая всем телом и выпуская Арсению в лицо теплые выдохи, сопровождаемые паром, возникающим от разницы температур, и лезет в карман, безвозвратно портя такой момент. Но Арсений только улыбается на детские глупости своего парня — парня, подумать только! — и внимательно следит за тем, что пришло этому чудику в голову. Тот что-то достает из кармана, сжимая это что-то в кулаке, и хитро щурит глаза, привлекая внимание Арса, видимо, к чему-то очень важному. — Ты просил, — в чужой руке зажигалка, протянутая на раскрытой ладони, ярко-желтая, цыплячья такая, и Арсений растягивает губы в улыбке, вспоминая, с чего начался сегодняшний разговор, а потом, не сдерживаясь, заливисто смеется, хватая ее своими пальцами и поджигая-таки последнюю сигарету. Действительно, счастливую.