Мой дом бросил якорь

Я проснулся от того, что мой дом бросил якорь. Комната качнулась, мебель дёрнулась, стул скрежетнул по полу, на кухне звякнула посуда. Мягкое успокаивающее покачивание, с которым дом обычно передвигался, прекратилось, всё в одну секунду встало колом. Чудом не свалившись с дивана от этого рывка, я сел и попытался сориентироваться в окружающем мире. Уже рассвело, но всё ещё не раздавался ровный фоновый шум обычной жизни из соседних квартир, не кипели чайники, не шумели телевизоры — значит, достаточно рано. Дом затаился свернувшейся клубком кошкой, только дышал негромко. Вот-вот начнёт мурчать. Я поднялся с дивана, поправил съехавшие подушки. Оделся наскоро и вышел на лестничную площадку, исписанную откровениями вроде: «Наташка дура» и «Коля + Аcя = навсегда». Кто эти Наташка, Коля и Аcя? В нашем доме таких имён никто не носил. Кажется, надписи появлялись на стенах сами по себе, вроде такого особого вида интеллектуальной плесени. В подъезде меня встретила тишина. Неужели никто кроме меня не проснулся от этого толчка? Или, может, мне показалось, просто приснилось? Шаркая резиновыми шлёпанцами по ступенькам, я начал спускаться по лестнице. За дверью квартиры бабы Лены раздалось шуршание, но старушка не выглянула, и я не стал её беспокоить. Может, вообще её многочисленные коты бесятся, завтракать хотят. Из-под лестницы мне приветливо махнул вечно жизнерадостный бомж Виталик. — Добрейшего утречка! — хрипло прокаркал он. — Ага, — сквозь зевоту выдавил я. — И тебе. Чо там, случилось чего? — Я сам не в курсе! — откликнулся Виталик с радостью совершенно свободного и не обременённого никакими тревогами человека и удобнее устроился на старом засаленном тулупе, служащем ему постелью. С лестницы я свернул в техническую каморку и обнаружил нашего дворника, Бахтиёра Равшановича, поливающего клюз витиеватыми, как восточный узор, ругательствами своей далёкой родины. Вниз сквозь отверстие уходила туго натянутая верёвка — что ж, я хотя бы не ошибся, дом действительно бросил якорь. — Что там, дядя Бахтиёр? — я попытался выглянуть в отверстие клюза поверх его плеча. — Застряли, да?! — возмущённо поинтересовался он, как будто я знал ответ. — Совсем застряли, да?! — Похоже, что застряли, — согласился я. Дядя Бахтиёр сдвинулся в сторону, открывая мне обзор. Тонкая, но прочная верёвка, на которую крепился якорь, спускалась вниз, к пышной кроне буйно разросшегося тополя. Сам якорь среди листвы рассмотреть мне не удалось. — Выскользнул, да?! — продолжал допытываться у вселенной дядя Бахтиёр. — Я его закрепил, прямо хорошо закрепил, а он всё равно выскользнул, да?! Интересно, как бы он отреагировал, если бы получил от мира ответы на все свои вопросы? Я попробовал верёвку рукой — безнадёжно. Натянута так туго, что кажется каменной — не шевельнуть. Рядом на полу валялся погнутый ломик, которым, похоже, дядя Бахтиёр уже пытался уменьшить натяжение, чтобы высвободить якорь из ловушки. Над головой у меня вновь полились пышные, как восточные дворцы, ругательства, а я изо всех сил пытался заставить сонный мозг хоть немного подумать. Что можно сделать с якорем? Какие у нас ещё есть варианты? — Слезу, посмотрю, — пришёл, наконец, я к единственному варианту. Дядя Бахтиёр поперхнулся речью на полуслове. — Куда?! — забеспокоился он. — Вниз?! — Не вверх же, — весело ответил я, подтягивая домашние треники. — Давайте лестницу. — Не пущу, да? — упёрся дядя Бахтиёр. — Да ладно вам, — улыбнулся я и не удержался, зевнул; спать всё-таки хотелось. — Вы тут полдня провозитесь, а я быстро, туда-сюда и всё. Не слишком-то красивый получился намёк на нашу разницу в возрасте и физических возможностях, но спросонья я не силён в тактичности и социальных играх. Будем честными: что сможет сделать с якорем дядя Бахтиёр, чего не смогу я? Двигаясь медленно, нарочито нехотя, не желая признавать мою правоту, он всё же вытащил длинную верёвочную лестницу, которую обычно раскатывал от подъезда, и спихнул её с края. Деревянные ступеньки замелькали в воздухе, разматываясь в длинную ажурную ленту. — Переобулся бы хоть, да? — неодобрительно проворчал дядя Бахтиёр, глядя на то, как я пристраиваюсь к выходу в своих старых резиновых сланцах. — Да я ж на секунду, — улыбнулся я и поскорее пополз вниз. На улице оказалось довольно свежо, я моментально покрылся гусиной кожей. Мне повезло, что ветра почти не было, и лестницу мотыляло только лишь под моим весом, то есть не так уж и сильно. Нижние ступеньки весьма удачно прилегли на крону того же тополя и, похоже, так же запутались среди ветвей, что облегчило мой путь. И всё же пальцы, которыми я крепко вцеплялся в деревянные перекладины, успели по пути вниз основательно заледенеть. Просунув одну руку между ступеньками, чтобы не упустить лестницу, я перелез на крепкий сук, отодвигая мелкие ветки. Вот он, якорь! Но верёвка успела основательно перепутаться с ветками, да ещё и сама с собой, образовав плотное гнездо. И как только умудрилась? Специально захочешь — таких морских узлов не навяжешь. — Чего там?! — проорал сверху дядя Бахтиёр. — Не молчи, да?! — Нормально всё! — крикнул я в ответ. — То есть плохо, запуталось сильно, но я сейчас что-нибудь придумаю! Я трогал выверты верёвки, пытаясь понять, как можно расплести этот клубок. Даже если я возьму в помощники дядю Бахтиёра, Виталика, дядю Серёжу с третьего этажа и Костика со второго, вряд ли нам хватит сил справиться с этой головоломкой. Ворочать тяжёлый якорь и так-то непросто, а протаскивать его под немыслимыми углами сквозь переплетение натянутой до звенящей твёрдости верёвки… — Не думай, да?! — снова включился в беседу дядя Бахтиёр. — Резать давай, да! У меня запасной якорь есть, сам сварил! Я хмыкнул. В дворницкой каморке беспрерывно продолжался творческий процесс улучшения быта нашего маленького и дружного дома. Значит, в те моменты, когда дядя Бахтиёр не плавил кашпо из старых граммофонных пластинок или не плёл придверные коврики из поношенных футболок, он варил запасной якорь из набранной на последней помойке арматуры. Почему я совершенно не удивлён? Однако, легко сказать: «давай резать» — чем, не зубами же грызть верёвку? Я чисто автоматически хлопнул по карманам домашних треников и с удивлением осознал, что в одном из них, вместе с зажигалкой, оказался складной нож, из серии «сто пятьдесят в одном», с полным арсеналом от крестовой отвёртки и десертной ложки до пилки для ногтей и каких-нибудь щипчиков для колки креветочных панцирей. Сунул вчера, когда выходил курить на балкон, чтобы подтянуть шуруп на стеклопакете, да так и забыл выложить. Это ли не удача, это ли не знак свыше? — Дядя Бахтиёр, у меня и инструмент есть, сейчас порежу, — отчитался я, для убедительности размахивая означенным инструментом. — Осторожнее будь, да?! — прилетело в ответ. Интересно, мы своими криками ещё весь дом не перебудили? Я поудобнее устроился на суке, упершись ногами в ствол дерева. Листья и мелкие ветки всё время норовили залезть в лицо, зато где-то совсем рядом мелодично чирикала какая-то птичка. Я старательно пилил верёвку всеми инструментами по очереди, исключая разве что расчёску, пытаясь выбрать тот, что даст максимальный результат. Какой бы тонкой ни казалась верёвка, ей хватало прочности, чтобы удерживать на якоре весь наш дом. Утренняя прохлада понемногу уступала место припекающему солнцу. Я уже успел основательно взмокнуть, а верёвка поддалась разве что наполовину. Где-то далеко наверху маячило встревоженное лицо дяди Бахтиёра. Он то и дело интересовался ходом работ, причитал, что лезть надо было ему, ругался на глупый якорь и говорил что-то ещё, возможно, на своём, я не прислушивался. Сам я отвечал односложно, стараясь не особо отвлекаться от работы. Конечно, можно было вернуться и взять инструмент получше, но лишний раз таскаться по лестнице туда-обратно — удовольствие так себе, да и вдруг бы не удалось второй раз отговорить дядю Бахтиёра от участия? А с его больным коленом только лазить вниз лишний раз да сидеть на неудобном дереве. Я несколько раз менял позу, перехватывал верёвочную лестницу то одной рукой, то другой, то ногами. Затекло уже всё тело, мышцы начинали болеть. Я снова пересел поудобнее. Верёвка под лезвием моего ножа вдруг дёрнулась, на моих глазах волокна начали лопаться одно за другим. Налетел мощный порыв ветра, затрепетали вокруг ветки, захлопали меня по щекам, и я поспешил закрыть глаза, пока их не лишился. Я чувствовал, как натянутая верёвка дрожит под моими пальцами, как рвётся прочь дом, натягивая её всё сильнее, как всё вокруг пришло в движение. Щелчок прозвучал резко, как выстрел. Последние волокна лопнули разом, высвобождая дом из ловушки. Я взмахнул руками, рефлекторно прикрывая лицо от удара верёвкой, почувствовал рывок, на мгновение всё вокруг смешалось, а затем вылилось в крик дяди Бахтиёра: — Куда?! Стой, да-а-а-а?! Я открыл глаза. Верёвочная лестница выскочила из моих рук — или я сам её выпустил в пылу борьбы с верёвкой и не заметил? Ненужный больше якорь висел рядом со мной среди ветвей, а дом, мой дом, внушительно и величественно уплывал, набирая скорость. Ветер гнал его прочь — слишком быстро, чтобы хотя бы попытаться догнать. Я успел различить в окнах встревоженные лица — баба Лена, дядя Серёжа, Костик, Нина Васильевна, Бахтиёр Равшанович в отверстии клюза — а затем они скрылись из вида за листвой. Нет, я не смирился сразу, я поспешил слезть с дерева, да вот только к тому времени, как подошвы моих резиновых шлёпанцев коснулись земли, дом уже виделся мне не крупнее спичечного коробка. Я стоял под пышным разросшимся тополем в домашних спортивках и линялой футболке, из всех вещей с собой — зажигалка и дурацкий, основательно подтупившийся ножик. Ах да, и оптимизм, конечно. Рядом с тополем рос ещё один, а за ним другой, и дальше — ровно по линеечке, высаженные специально. Если тополя, значит, улица, когда-то здесь жили люди. Среди буйной зелени разросшихся кустов я различал угол дома, под тонким слоем почвы прощупывались прогалины асфальта. Мой дом бросил якорь, а затем и меня бросил, и уплыл прочь в новую самостоятельную жизнь. Что ж, значит, пришла пора выпорхнуть из родного гнезда и тоже что-то менять. Подтянув спортивки и сунув свой чудо-инструмент на все случаи жизни в карман, я расправил плечи и зашагал в направлении ближайшего дома — узнавать, что дальше заготовила мне вселенная?