Черешня

Минхо любит. Заспанный, помятый вид по утрам, непослушные высветленные пряди, торчащие из-под низко натянутой на глаза кепки, дурашливую искренность и заливистый смех, который дрожит на барабанных перепонках. Любит чужую полную, фанатичную отдачу, тихие ночные шаги по скрипучему полу в общей гостиной и почти нежное, аккуратное «хён». Хёнджин тоже любит. Пересохшее от стонов горло, холодные узловатые пальцы на своей шее и ломоту в мышцах такую, чтобы на следующей тренировке страдать, но делать, валиться без сил на кровать и отключаться раньше, чем голова заполнится прогорклым и злым, страшным. Он смеётся битым стеклом, режет тонкую кожу губ осколками и мешает металл с приторным пидорским мартини на языке, при возможности целуется настырно и немного отчаянно. И никому не позволяет себя спасать. Хван приползает заполночь, игнорирует остывший ужин на плите, — до завтра подождёт, — скидывает кроссовки прямо у кровати и обнимает подушку, притираясь ближе щекой к свежему прохладному хлопку. Почти дом, почти уют. Почти начинается лето. Утро наступает слишком быстро, вырывает резким звуком из сладкой поволоки, вытаскивает из-под тонкого одеяла на мутный солнечный свет из-за штор, тащит вниз, в улыбки и обыденное «как спалось?», в «заебал засиживаться, начни о себе думать». Семья заедает переживания друг за друга панкейками, запивает кофе и расползается по норам, побросав грязную посуду в раковину — у них бывают хорошие дни. Хван делает первый глоток отвратно горячего чая в момент, когда за Бинни закрывается дверь и виснет скрипучее пожелание приятного аппетита неизвестно кому. На кухне лишь он сам и чужое спокойное молчание. Минхо по утрам всегда молчит. Сидит на кресле у большого окна, греется, как наглый домашний кот, в грубых солнечных лучах, щурится. Высаживает аккумулятор телефона, листая картинки. Хёнджин водит пальцем по ободку чашки и переводит взгляд в окно, тоже щурится. — Черешни хочется. Лино не отрывается от экрана, но улыбается едва заметно уголками губ и морщинками у полуприкрытых глаз. — Не сезон. *** — Развлекаешься, принцесса? Минхо выруливает из-за плеча незаметно, опирается на стену в метре от компании, среди которой теряется Хван, и одним своим скучающим тоном сдувает эту пёструю группку в неизвестном направлении. Потому что это не им, не для них. Потому что людям некомфортно ничего в принципе не значить. — Ревнуешь? — беззлобно, улыбкой на улыбку, игнорируя бит из колонок и гул вокруг. Точно зная, что услышат. Он отлипает от стены, поправляет гладкую ленту в волосах и скрывается между теми, кто ничего не значит — пёстрыми, пьяными, хорошими, в общем, людьми. Хёнджин питается чужим вниманием, топит в нем каждое собственное «заебало» и «не могу больше», играется, тихо ступает между липких рук и взглядов и позволяет только Хо быть ближе, пролезать под кожу, водить бережно пальцами по личному и беззащитному, и обманывается сам. Засыпает на чужой кровати, поджимая колени и занимая большую часть постели, кладёт голову на плечо по вечерам, обнимает со спины лениво на репетициях и так же лениво сопротивляется поддразниваниям в ответ. У него радужка скрывается в улыбке, когда Лино дурачится, когда Лино шутит, когда Ли-но. Минхо видит. У Хвана крепкая хватка, глубокая глотка и внутренний мир, где за каждой его невинной беззащитностью ещё 20 слоев каленой стали и рвов с шипами, голодных тварей и хрупких-больных улыбок, будто «только для тебя». Хёнджин обманывается сам, когда тянется первым за поцелуем, сплетает пальцы, урчит что-то романтичное на ухо и прикусывает мочку напоследок, но Хо знает — сколько не раздевай Хёнджина, не вгрызайся в тонкую кожу, не топчи его доверчивое «ещё» спонтанной, личной нежностью, он не останется обнаженнным. *** Забегаловки уличной еды на противоположной части города, глупо надвинутые на глаза кепки и почти парные серые кофты становятся обычным делом, маркёром начала новой недели, привычным сопровождением редких выходных. Отдыхом, эскапизмом, отголоском прошедших лет, иллюзией спокойной жизни. Лино всегда знает куда идти. У него целая схема выбора подходящего киоска с дешёвой едой, от последовательности того, как раскрываются запахи, которые вырываются на многолюдную улицу, до расположения, возраста работников, толщины досок для нарезки овощей и марки масла, которое стоит «во-о-он в том дальнем углу, чё тебе объяснять, не увидишь же всё равно». Лино-хён, признаться, душный, заносчивый иногда, занудный во всём, где что-то знает, сложный, нервный, и вообще — от его мины молоко в холодильнике киснет, а Хван его с хлопьями любит. А ещё Лино аккуратный, настоящий, и с ним можно по-честному. Хо довольно причмокивает, пока джинсы мокнут от вечерней отсыревшей травы на набережной, издаёт плохо опознаваемые звуки и выбирает последние рисинки из бумажной миски кончиками палочек. Занудно и педантично. Хёнджин улыбается и снова пропускает мимо пояснения, как именно они, наверно, сделали такой соус, и почему это беспроигрышное сочетание вкусов. — Я запомню. Виснет тишина, солнце уходит дальше за горизонт, луна светит, кажется, даже ярче. — Что, если это навсегда, представляешь? — Хван переплетает пальцы с такими же прохладными чужими, проминает середину ладони большим и пугается сам раньше, чем договорит, раньше, чем встретится с тёплым, любопытным карим напротив и вопросительно вздёрнутыми бровями. Раньше, чем перед глазами замелькает всё упущенное, неизвестное, другое. Лино выжидательно смотрит, приподнимая брови. Минхо тихо улыбается и переводит взгляд на воду. Лично у него нет ни вопросов, ни ответов. *** Хёнджин часто плачет по пустякам; закрывается в комнате, обнимает подушку — почти дом, почти уют, — и тихо-тихо всхлипывает, размазывая тёмные пятна по ткани: над книжными неправдоподобными историями, над тем, что сам себе придумал, над фотками милых беззащитных животных и своими детскими рисунками, над смсками родных, грустными песнями и красотой античной архитектуры. Над тем, как пропустил весеннее цветение из-за сложной подготовки к камбеку, над тем, что мир слишком большой для одной жизни. Совсем устав, всхлипывает о том, что одному — слишком пусто, а с кем-то — слишком страшно и сложно, и не к месту, не ко времени... Хван треплет Ками влажными пальцами по шерсти, улыбается с нежностью и заходится всхлипами ещё сильнее. Чан однажды говорит между делом, что ему, получается, не нужна любовь, ему скучна забота. Говорит спокойно и ровно, привычно-поддерживающе, говорит как что-то само самой разумеющееся и идёт дальше, а эти слова липнут расплавленным пластиком, вплотную к коже. Хёнджину от себя неожиданно больно и мерзко. Прохлада ночи обволакивает лицо и проходит дрожью под домашнюю футболку, бездушные диодные фонари отсчитывают минуты-часы до комнаты с подушкой с запахом хлопка, но Хван их счёт не замечает, прёт по наитию, кутается в футболку, от которой ждать тепла — просто глупость. Такой он, получается, — глупый. Перед глазами асфальт размывается сожалением о каждом, кого касался, притягивал ближе, царапал короткими ногтями по спине и лил приторный сироп в уши. Каждом, кто, казалось, был важен. Хёнджин молчаливо учится у Чана сбивать костяшки вместо сна, отдыха и успокоительных, но смелости ударить в стену не набирается — просто стоит, один на всю улицу, и елозит плотно сжатым кулаком, сдирая слой за слоем, пачкая мелкими каплями шероховатую белую штукатурку, и ждёт облегчения. Облегчение не приходит ни сейчас с ранками, со случайным скрипом металла по поверхности из-за забытого на пальце кольца, ни позже. Хван дважды набирает упадническую философщину в Баббл и стирает. «Худшее, что может сделать для тебя жизнь, это дать правильного человека в неправильное время.» Он сам не понимает, что именно имеет в виду. *** Обратная дорога плывёт перед глазами благодаря спиртовой бодяге из цветастой банки: кривится вся, пару раз сворачивает асфальтовым полотном куда-то не туда и упёрто не ведёт в место, откуда начал. Уведомление в телефоне радостно сообщает, что норма шагов на день выполнена; Хёнджину тут же хочется закурить. Он морозит чувствительные кончики пальцев о жестянку и морщится, расплёскивая жижу на свежие ранки — он разбито плетётся на ватных ногах домой. Минхо не спит. Минхо не говорит ни слова, когда Хван спотыкается о рюкзак у двери, едва не сносит тусклую лампу-ночник на пультовом управлении на тумбочке, случайно переключая её в дурацкий моргающий решим, и мостится нагло на чужую кровать. Он молчит, так же беззвучно откладывает комикс в сторону и сдвигается, давая — как всегда — больше места. От Хёнджина несёт студенческой попойкой и разочарованием. — Поцелуй меня, — тихо, тускло. Слишком вопросительно для просьбы. Его прохладные пальцы путаются в ткани одеяла, лезут по бокам и встречаются с голой тёплой кожей где-то у рёбер, гладят совсем легко и по-домашнему. Рисуют, подманивают, пересчитывают — исцарапанные костяшки пачкают постель подсохшей сукровицей. Минхо вздыхает. — Я не буду тебя трахать. Он подгибает ногу удобнее, укладывая щиколотку под вторую коленку, шуршит белым одеялом, хлопком и уютом. Это, видимо, надолго. — Не уходи. Пауза затягивается. Хо бы сшутил, что хер он из собственной комнаты уйдёт, ты что-то перепутал, Джинни, дурак ты, Джинни, но правильные слова не лезут в голову, остальные он не пускает в рот. Рука несмело притягивает обмякающее тело к себе за плечи. Хенджин ворочается под боком и привычным весом мостится на ключицу. — Что со мной не так? — пауза, совсем сухой уставший всхлип. — Со всеми что-то не так, но со мной как будто слишком много. Хван не видит, как Хо едва приподнимает брови. — Со всеми, говоришь. А со мной что не так? Сухой всхлип повторяется скорее по инерции, переходит в глупую, неподходящую сейчас икоту. — Ты котами пахнешь. Рука притягивает к тёплому сильнее, неосознанно проходится вверх-вниз, поглаживая. — Ещё хочешь черешни?