детёныш вьюги

а у вас любовь?

ледяное подполье

мерзлявая псина задушена вьюгой. в заснеженных переулках никому нет дела. кинки-пати вьётся блёстками на коже хвана. в зеркале копошится синяя блевота, в глазах животный страх, в голове предсмертный вопль. о эти окислившиеся челюсти! он пригрел в животе плотоядное зверство; растянул сухие губы в лыбе, а потом ужаснулся своему отражению. кошмарно-прекрасно, кошмарно-прекрасно. сплошь все белёсые кожей, красноглазые, вольногрудые – с рёбрами раскованными, кто режет и грызёт костяшки. хван из этих. страх им подрезает щиколотки с шелестящим хрустом; чуть-чуть доламывает ключицы, которые торчат, как воткнутые шиворот-навыворот крылья. он вымывает рот холодной водой из-под крана; кислость ноет в жевательных мышцах; потом он стирает фалангами, покрытыми красным лаком, плитку, и, скрипя по зеркалу, неживыми шагами пробирается через дверной проём. пять минут назад хван хёнджин изверг кровь на растаращенное морозом стекло. ему это показалось как минимум противным, но сжимать свои синяки до боли он всегда обожал. его походка однозначно божеская: словно расщепляет на земное и небесное. из стороны в сторону. кистями от стенки к стенке. и так до самого конца, пока не прибьёт гвоздями. хван улыбается, как идиот и щурит стеклянные глазки: его прибило. привет, сердце. феликс от бледности словно прозрачный? стена хвана ничуть не греет. шея уставшая, глотка – гербарий: вся высушена и потёрта. он клонит голову к плечу ёнбока, дышит подстреленной псиной. потом, не поднимая голову, смотрит исподлобья. и не скулит. на сетчатке поблёскивает мёрзлый алкоголь. красиво в красном на синем. ёнбока тащит по звенящим бликам, а еще тошнит. он тёплый, особенно живот. хёнджин узнает. сжечь бы всё. вдвоём они – ничто. жалкие собачонки. лают и кусаются. на них найдётся колючая проволока, ружье или хотя бы отрава. найдётся! и они нажрутся обоймой, забьют желудок пулями. станут отхаркивать кровь на белый снег под звездой, чьё имя Солнце. со свистом меж тёплые прощелины рёбер, которые шаткие, как дощатый пол, хван и ёнбок поднимаются, чтобы расквитаться. хван хёнджин, кажется, свихнулся. не говоря уж о феликсе (над ним прогорели созвездия). этот коридор, длиною в три метра, – укусы на уже растерзанном. в заглазничных закромах, где будто терновые шипы тычут в бельма, напоминание: если и собаки, то дворняжки, закошмаренные сибирскими догонялками. это важно для хёнджина. ведь у породистой псины рёбра не царапаются. а у хвана, блять, наверняка даже живот липнет к позвонку. он на кровать валится и хрустит. – без поцелуев сухо, – наконец скулит, чуть охрипнув. – а с ними противно, – напоровшись на подвздошные кости, оскалившись, так нежно, будто покойнику, шепчет ёнбок. – но сжимать свои синяки до боли я всегда обожал. что синяки его окислились, то и рот его такой же: скрипучий, подвывающий; уголки губ надорваны. ёнбок опять улыбается, но на этот раз исхудало. скользить по телу руками не получается, то и дело кости врезаются в кости. однако же, хёнджин ручается: теплее ли только живот звезды. а до него не добраться. задушенный вьюгой переулок подвывает высоко-высоко над железными крышами домов. ёнбок сгрызает красный лак с когтей хёнджина. блёстки карябают язык, зато пасть красиво мерцает – так и хочется подставиться. супротив их лунный свет. выдрессированный хван скулит и воет. – ты дурак, ты рассвета дождаться не сможешь, – вяло испускает сквозь зубы хван, поворачивая голову вбок, а шею наискось, – почти сворачивая. но взгляд собачий. добрый. и слабая улыбка. и феликсу хочется воды. тёплой, как кровь. он прополощет ею рот и не проглотит. только выплюнет на пол, сверкающий луной; не поскользнётся и не подавится. – и что это значит? – ничего. давай, покажи запястья. хван приподнимается на локти, продавливает ими постель – чуть ли не дырявит. смотрит. живот феликса тёплый. он узнал. а вот руки? ёнбоку тоже холодно. он оголяется: запястья-полоски; глаза-пустышки, ведь ему страшно. раскрыться вот так нараспашку, и это при первой же встрече! разве так начинается любовь? да, так. контрастно: горячо-холодно, горячо-холодно. будто свет мигает с перебоями не в такт, а наперекосяк – кое-как, раздражающе. как капель промозглых улиц, что затирает кончики пальцев; как плачущая природа, как порез на собаке от металлических пластин: мерзко и зябко. – у меня уже зубы немеют от холода, – ли сверкает посиневшими дёснами. хван тянет обе руки кверху, его локти стёрты покрывалом до зудящих красных пятен. он обнимает феликса. не целует. становится тепло. губы дрожат и живот; водить по царапинам забавляет, ёнбоку щекотно. кожа гладкая-гладкая, если забыть про рубцы. изредка, тихой мышью, хван приоткрывает рот. он то ли улыбается, то ли хочет что-то сказать. сам не знает. каждый раз в конце прищуривается, будто ему сладко на нёбе. рассвета всё нет. ёнбок уверовал в идиотизм. а когда хёнджин ткнул пальцем в сердце, послышалось скованное: " рассвет внутри", – и пришлось пролить слёзы. на смятой простыне остались следы; хван прикусил язык, уснул в обнимку с ли. на каждое рёбрышко приходится перевязывать красные ленточки царапин. заснеженной, не нежной ночью, умерла дворняжка. виновница – вьюга. десятым днём от встречи, хёнджин заметил: живот феликса тёплый, потому что он – живой. феликс живой, а часто говорил о смерти. двенадцатым – на сетчатке хвана был мёрзлый лёд; лак для ногтей слез и сгрызен, желудок был густ, феликс (во снах) пытался увидеть рассвет, но был задушен холодом в кромешной тьме. шестнадцатым – мерзлявой псиной был и остался хёнджин. и ему всё это показалось странным, но окурок, что он бросил на могилу ёнбока, поодаль от сухоцветов, должно быть, согрел.