но только будь со мною рядом.

Андрей возвращается в квартиру поздно вечером с пакетом, в котором гремят бутылки пива. Оповещает хозяина о том, что пришёл, захлопывает дверь, но в ответ слышит лишь нечленораздельное мычание. Проходит на кухню, откуда слышится звук, и видит лежавшего на полу друга, что поворачивает голову в его сторону и глупо ухмыляется. «Опять» — звучит в голове у поэта, когда он осматривает парня и замечает валяющиеся рядом с Горшком шприц и ремень. Князев горестно вздыхает и опускается на корточки. Тянется рукой к музыканту, чтобы убрать упавшие на лицо тёмные волосы. — И что всё это значит? — как-то сухо спрашивает Андрей, а Миша в ответ лишь что-то насмешливо хмыкает. Художник оставляет пакет с пивом на кухне, а сам уходит в спальню, подходит к окну и открывает его. Горшенёв вяло плетётся за ним. Пальцы Князя ныряют в карман джинс за пачкой сигарет, суетливо достают одну. Он хватает губами сигарету, поджигает и делает глубокую затяжку; никотин приятно заполняет лёгкие, грея изнутри. Миша стоит сзади, пока не намериваясь подойти ближе. — Дрюх, ну, я это… — Горшок неловко чешет затылок. — Ты обиделся, что ли? Андрей молчит, лишь медленно выдыхает клуб дыма и продолжает вглядываться в вечерний пейзаж за окном. — Прости… — тихим и охрипшим голосом говорит музыкант, подходя ближе к поэту. Сколько раз уже Князев слышал это «прости», слышал кучу обещаний, что тот раз был последним и Горшенёв обязательно прекратит медленно убивать себя. Но каждый раз они возвращались к одному и тому же. Андрей терпит всё. Терпит все ломки, все срывы и истерики, и всё ради того, чтобы дорогой для него человек перестал саморазрушаться. И постепенно вся ненависть уходила, когда Миша опять нарушал свои обещания, — на её месте оставалась лишь неприятная пустота. Вот и в этот раз художник уже не злился, понимая, что это всё равно ни к чему не приведёт. Порой, в такие моменты у него опускались руки, но он понимал, что сдаваться нельзя, ведь потом он до конца своих дней будет винить только себя. — Андрюш… — снова раздаётся хриплый голос, Миша становится сзади и кладёт свою руку на плечо Князева. — Ну чего ты? Поэт тушит сигарету о подоконник; мгновение, и его глаза застилает пелена слёз. Впервые парня пробило на такие эмоции. — Я просто устал, Миш, — его голос дрогнул, он сжимает веки и чувствует, как по щекам текут солёные слезы, как становится размытой перед глазами от жгучих капель комната. Андрей быстро смахивает слезу, но когда тянется за второй, чувствует на себе прикосновение шершавых губ, что каплю сцеловывают. Князев резко оборачивается и вопросительно смотрит потускневшими серо-голубыми глазами в стеклянные карие омуты напротив. Горшенёв никуда не уходит, кладёт свои ладони на плечи поэта и продолжает смотреть. —Я тоже люблю тебя, — музыкант вспоминает, как несколько дней назад Андрей в почти такой же обстановке сказал ему эти слова, объясняя, почему он так волнуется за Горшка. — Я обязательно слезу с этой фигни… — он поджимает губы и опускает взгляд. — Но только будь со мной рядом, пожалуйста. На пару секунд в комнате повисла мучительная тишина, прерываемая лишь оглушительным тиканьем настенных часов. Вдруг Князев срывается с места и крепко обнимает друга, утыкаясь носом в тёплую шею и вдыхая родной запах. — Я буду, Мих… буду, — поэт судорожно сжимает пальцами ткань его кофты. — Главное, чтобы ты этого хотел. Андрей поднимает голову и мягко целует Горшенёва в щетинистую щеку. На лице Миши появляется улыбка, и он ещё крепче обнимает друга в ответ, осознавая, что скоро всё наладится.