вместе

Наруто всегда казалось, что потом он обязательно будет счастлив: когда станет Хокаге, когда победит Мадару, когда вернёт Саске. А сейчас Наруто неожиданно понимает: это «потом» никогда не наступит. И он всё ещё не счастлив. – Усуратонкачи. Наруто поворачивается быстро, щёки практически сразу же начинают болеть от улыбки, и всё его лицо озаряется. Узумаки громко смеётся, в ответ кричит: – «Саске!» – и встаёт с примятой у берега реки травы, чтобы лишь замереть в нерешительности: ему так хочется оказаться ближе, ближе, ближе, но Саске стоит в своём этом серо-коричневом плаще, тяжело смотрит из-под отросших чёрных волос и хмурится. Наруто начинает чувствовать себя виноватым. Поэтому он издаёт какой-то неопределённый смешок, заводит руку за голову, улыбается извиняющее и делает шаг назад только для того, чтобы споткнуться, наступить в воду, вскрикнуть, удержать равновесие и… не получить тяжёлый вздох, закатанные глаза и «какой же ты идиот». Вместо этого Саске подходит ближе медленными, отточенными и пропитанными опасностью движениями хищника: он смотрит тяжело, не сводит глаз, и Наруто хочется сжаться-сжаться-сжаться и куда-нибудь спрятаться, но Саске взглядом змеи пригвождает к месту, и Узумаки неожиданно понимает всех этих кроликов, не смеющих даже попытаться сбежать. – Что ж, – Саске наклоняет голову, изучает его всего и останавливается вроде как близко – вон, руку протяни, и родной (а родной ли?) Саске будет в объятиях, – но вроде и далеко, потому что Саске останавливается, даже не улыбается вот этой мягкой, привычной улыбкой, которую дарит Наруто каждый раз, когда ненадолго (то есть, на день в лучшем, блять, случае) возвращается в деревню. Саске останавливается, а Наруто не решается броситься вперёд. Он кусает нижнюю губу, а Учиха продолжает: – Мы действительно оказались на месте друг друга. У Наруто чувство, будто ему выбили весь воздух из лёгких. Он смотрит испуганно, а потом отворачивается быстрее, чем боль, горечь и это конченное чувство вины успевают исказить всё его лицо. Он обратно садится на землю, подтягивает колени к груди и делает вид, что узкая мелкая речка перед ним – удивительно интересное зрелище. Наруто сжимает кулаки, кусает с силой губы и убеждает себя, что глаза горят, так как солнце светит слишком ярко, а не потому, что позорные слёзы стремятся вырваться. Глупый, глупый, глупый Саске! Узумаки слышит движение сзади: видимо, Учиха тоже устраивается где-то рядом, смотрит выжидательно и прожигает взглядом спину. Ждёт объяснений, ждёт каких-то слов, ждёт хоть чего-нибудь. Но Наруто, часть которого так позорно хотела, чтобы Саске его обязательно нашёл (потому что Наруто, блять, хочет почувствовать себя важным, потому что Наруто, блять, хочет знать точно, что Саске на него не всё равно, и потому, что хоть Наруто это вроде знает и так, в это верить становится всё тяжелее и тяжелее с каждым месяцем разлуки и с каждой стеной, возведённой между ними), молчит. И вот это его дикое желание оказаться важным, нужным, дорогим для Саске сначала вырывается в радостный возглас, а потом превращается в насмешливый голос, твердящий ему: – Саске на самом деле насрать на тебя. Он пришёл сюда только потому, что его попросил Какаши. И ты знаешь это. Потому что Саске бы даже не узнал, что ты ушёл, ведь он ушёл сам. И ты ничего не можешь сделать для того, чтобы Саске вернулся. Тебя – не достаточно. Тебя никогда, блять, не бывает достаточно. А потом Наруто не сдерживает горькой усмешки, ведь Саске продолжает: – Усуратонкачи, а теперь объясни мне, почему Какаши написал мне, что ты пропал? В ответ Наруто лишь сильнее обнимает колени, прячет взгляд в тихом журчании воды и чувствует, как мурашки стягивают ему кожу. И сейчас ёбанный июль. – Наруто. Выходит жестче, твёрже. Наруто чувствует: Саске начинает злиться. Наверное, он вот так привычно хмурит брови и смотрит так, что хочется начать извиняться во всех смертных грехах и обещать всё, что Учиха потребует. Саске цокает языком, Узумаки буквально ощущает чужое раздражение, но он не знает, как объяснить всё это. Точнее, он даже не хочет пытаться объяснить. Потому что он вроде как герой, вроде как джинчурики Кьюби, вроде как от него столько зависит. И он должен там налаживать отношения между деревнями, ходить на миссии, всех спасать и всех защищать. Он не должен позорно прятаться в лесу, зарабатывая тем самым себе звание нукенина. Он не должен ставить себя на первое место. Но так, блять, хочется. – Узумаки, ты что, возвращал меня в деревню только для того, чтобы потом уйти самому? Если да, то ты ещё больший идиот, чем я- И Наруто начинает смеяться: громко, горько и на такой тонкой грани истерики, что только внутренняя выдержка не позволяет ему перейти в рыдания. Саске прерывается, и в любой другой ситуации Узумаки бы гордо хмыкнул, потому что вот он, смог заткнуть Учиху, который хоть обычно и говорит мало, но когда говорит, то говорит всегда до конца. Но сейчас не «любая другая ситуация». Сейчас Наруто пытается найти хотя бы одну ёбанную причину для того, чтобы не пойти и не утопиться в этой поганой речке. И какого хуя она такая мелкая?! – Мне просто надо было побыть одному, – выдавливает из себя, потому что надо сказать хоть что-нибудь. Саске где-то за спиной злится: – Усуратонкачи, есть такое понятие, как «отпуск». И не обязательно, блять, пропадать, чтобы потом мне приходилось бросать всё и идти искать одного тупоголового- – Так тебя никто и не заставлял идти искать меня, – Наруто, наконец, поворачивается. Выходит это у него грубее, в голосе даже скользят какие-то невысказанные обвинения, какая-то дикая обида, и Наруто ненавидит себя за эту слабость. Но он твёрдо смотрит в чужие глаза и повторяет: – Никто тебя не заставлял. – Никто меня не заставлял, – соглашается Саске, смотрит хмуро, цепко и долго, пытаясь в лице напротив найти все необходимые ответы. – Но ты же, блять, никого не предупредил, что тебе надо побыть одному. Что, если тебя схватили? Похитили? Что, если ты там полез, куда не надо, и- – Это неправда, и ты знаешь это, – перебивает Наруто. И воу, он который раз за один разговор не даёт Саске договорить. Как-нибудь потом он обязательно будет смаковать свои маленькие победы. Пока перед ним стоит другая задача: постараться позорно не разрыдаться. Наруто снова поворачивается к воде: – Я сказал Какаши-сенсею, что отправляюсь повидать Гаару в Суну- – Да, откуда ты потом и исчез- – … а потом я специально периодически попадался на глаза АНБУ, – продолжает, как ни в чём не бывало, – чтобы Кака-сенсей и остальные знали, что со мной всё хорошо. Так что меня не похищали. И на меня не нападали. И ты знал это с самого начала. – А ты должен был знать с самого начала, что джинчурики девятихвостого, путешествующий в одиночку, – пиздец лёгкая мишень. А с твоей доверчивостью и верой в людей тебе бы ещё хватило ума добровольно пойти в самое пекло. – Ох, то есть ты искал меня только потому, что я – джинчурики девятихвостого?! – Наруто зло вскакивает, расплёскивая воду. Саске встаёт тоже. – Это не так, и ты это знаешь. Я искал тебя, потому что ты – тупоголовый идиот, у которого напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. И ты должен отстраивать свою дорогую деревню, становиться Хокаге и кричать всем вокруг о своём пути ниндзя. Чего ты не должен был делать, так это уходить, ничего никому не сказав! – последнее Саске практически рявкает. Наруто начинает чувствовать, как он закипает: чакра Курамы разливается внутри огнём, и ему хочется кричать, ему хочется стереть это обвинительное выражение с чужого лица и ему хочется, чтобы всё это, наконец, блять, закончилось! – Но тебе же так уходить можно, – сипло шипит. Наруто кажется, что если он попытается кричать, то его голос сорвётся в жалобный всхлип, и он не допустит этого. Он не допустит! – Это другое- – Нет, это то же, блять, самое! – вау, а вот и срыв. Главное, не разрыдаться, главное не разрыдаться, главноенеразрыдаться. – Ты, блять, заявляешься раз в несколько месяцев весь в крови, пачкаешь мне всю квартиру, ничего не объясняешь и ничего не рассказываешь! А потом исчезаешь ещё до того, как я проснусь! Уходишь, ни оставляя ни одной ёбаной записки! Ты вообще представляешь, каково это – бояться заснуть, потому что ты знаешь, что утром твой полумёртвый друг уже исчезнет?! Твой полумёртвый друг, который за всё это время не рассказал тебе, блять, ничего?! Твой друг, который уверен, что он может заявиться в любое время, истекающий кровью, и что это нормально? И что я обязательно брошу всё, послужу альтернативой госпиталю и удовлетворюсь «не бери в голову, ничего серьёзного» в качестве объяснений? Да пошёл ты нахуй! Пошёл ты, пошёл ты, пошёл ты! Сначала у Саске мелькает на лице удивление, а потом его выражение лица становится совсем нечитаемым. Возможно, Наруто там замечает нечто, похожее на вину. Но, вероятнее, Наруто просто хочет это видеть. И Наруто жалко утирает тыльной стороной ладони свои жалкие слёзы, отступает назад и кричит хрипло, яростно и отчаянно: – Убирайся! Убирайся к чёрту! И Наруто всё отходит куда-то назад, по берегу реки, машет руками и кричит. И Наруто не знает, кто ударяет первым, но он отчётливо помнит, что успевает подумать: «Боже, ну почему у нас всегда так?», – перед тем, как проехаться кулаком по чужой скуле. Почему они никогда не могут просто, блять, поговорить? Почему им никогда, блять, не бывает достаточно слов? Почему самого Наруто – не достаточно? Почему? Почему, почему, почемупочемупочемупочемупочемупочемупочему-

***

Посреди их драки Наруто резко останавливается. Саске спотыкается: он бы ударил, если бы была брешь в защите, а потом бы хмыкнул, повёл бровями и сказал что-нибудь из серии «ты всё такой же безмозглый дурак»; но бреши в защите не было, Наруто просто останавливается, смотрит с совершенно нечитаемым выражением лица и наклоняет голову. Саске едва успевает увести руку, чтобы не ударить, и он удивлённо замирает в глуши этого ёбаного леса и в первые в жизни понимает, что он не может различить чувства Наруто. Наруто всегда был открытой книгой. Даже когда он не говорил всё, что думал, всё всегда было написано на его подвижном, светлом, не лишённым детской наивности лице. И, может, Ино, Чоджи или Хината не могли различить все оттенки эмоций Узумаки, но Саске всегда видел Наруто насквозь. И Саске не знает, что делать, когда он, блять, ни черта не видит. И Саске молчит. Смотрит в ответ на Наруто и ждёт, что тот скажет. Боже, Узумаки же обычно не заткнуть, почему сейчас он стоит, утирает тыльной стороной ладони рассечённую губу, прищуривается и становится таким далёким? – Почему ты никогда не используешь гендзюцу, когда дерешься со мной? Саске ожидал всё, что угодно: криков, претензий, обид; он надеялся на объяснения всего этого исчезновения; он почему-то думал, что найти Наруто будет достаточно. Казалось, что стоит лишь отыскать его, как всё встанет на свои места. И из-за липкого страха, неизвестности и понимания, что Наруто – буквально единственная причина, по которой Саске всё ещё не разнёс этот мир к чертям, и что эта причина бесследно исчезла, Саске не думал над причинами этого исчезновения. Сначала нужно убедиться, что этот идиот не пошёл в одиночку опять всех спасать, а дальше как-нибудь всё само рассосётся. Наруто смотрит так, что Саске понимает: всё само собой нихуя не образуется. – Мы сейчас вообще никакие дзюцу не использовали, если ты не заметил, – огрызается. Огрызается, потому что удивлённо замирает. Потому что даже никогда не думал прибегать к гендзюцу рядом с Наруто. Нет, он использовал шаринган, считывал чужие движения, чужую чакру и сжигал всё в Аматерасу. Но у него даже никогда не возникало мысли заточить Наруто внутри иллюзии, полной страхов, беспомощности и одиночества. И риннеганом он готов был подчинить хвостатых, но не Наруто. Нет, только не Наруто. – Я не про сейчас, – упорно гнёт своё Узумаки. – Я про вообще. Ты ни разу в жизни не насылал на меня гендзюцу. Я уж не говорю про риннеган. Почему? – А это сейчас так важно? – пытается увернуться от ответа, но не отворачивается. Саске вообще замечает, что от Наруто он никогда не может отвернуться. – Да, – и Саске умеет уходить от ответов, умеет избегать правды, при этом не говоря лжи, и на любых допросах может поменяться местами с обвинителем и стать тем, кто задаёт вопросы. Но Саске не знает, как увернуться от такой очевидной, короткой, твёрдой правды и от этих ясных глаз. Саске сглатывает. Саске какое-то мгновение думает отделаться «я не знаю», потому что он, блять, действительно сам не знает. Да, конечно, его голова всегда работала во время битв: он выстраивал стратегии, пытался разгадать противника, старался предугадать его последующие атаки и выявлял слабые стороны. Но во время каждой битвы с Наруто его переполняли эмоции, в сути которых у него не было и нет никакого желания разбираться. И наряду с явным желанием убить, порвать и уничтожить всё, что их связывало, у Саске никогда не возникало идеи заставить Наруто гнить в гендзюцу. Саске какое-то мгновение думает отделаться «я не знаю», а потом решает, что Наруто всё же заслуживает чего-то большего: – Я просто никогда не мог солгать тебе, – и Саске будто со стороны замечает, насколько сиплый и тихий у него голос. – А гендзюцу – это иллюзии. И я, – он облизывает-кусает сухие губы, – не могу тебе лгать. И никогда не мог. У Наруто приподнимаются брови: удивляется. Его лицо вытягивается, в глазах мелькает что-то светлое, а потом отпечаток чего-то хмурого ложится на всё его лицо, и Наруто отворачивается, отделывается каким-то «о», потому что надо хотя бы что-нибудь ответить, но Узумаки не находит слов. Наруто прячет взгляд, мыском ботинка ковыряет землю и долго-долго молчит, но в итоге решается: – Мне правда стыдно, что я заставил всех волноваться. Но я же специально выходил на АНБУ. Передай, пожалуйста, Какаши-сенсею, Ба-чан и остальным, что со мной всё в порядке, но я пока не могу вернуться в Коноху. Мне, – Наруто запинается, наклоняется ещё больше, и Саске смотрит на чужую светлую макушку, а не в чужие светлые глаза, – надо побыть одному. – Я никуда не пойду без тебя. Наруто вскидывает голову, смотрит поражённо, но находит в себе силы ответить довольно твёрдо: – Я не вернусь в Коноху. – А я тебя и не заставляю туда возвращаться, Наруто. И стоит Саске это сказать, как всё лицо Узумаки искажается болью и виной. Он морщится, смотрит разбито, а потом в нём загорается этот невыразимый комок эмоций, из-за которых раньше и высвобождалась чакра Курамы. И сейчас Наруто, как раньше, что-то кричит, расенганом разрезает реку, сам пугается своих же действий, отступает назад, смотрит потеряно-испугано-виновато и прячет лицо в ладонях. Когда Саске нерешительно начинает подходить ближе, Наруто срывается с места.

***

Наруто быстрый. Особенно, когда он хочет быть быстрым. Но у Саске ринеган, у Саске способность перемещаться во времени и в пространстве, и у Саске дикое желание не дать Наруто уйти. Саске влетает в Наруто, хватает цепко за руки, они валятся, крутятся по земле, Наруто извивается, пинается, отворачивается, выскальзывает, снова падает, стоит Саске схватить чужие щиколотки, и Саске впечатывает, впечатывает, впечатывает в итоге Наруто в землю, бёдрами сжимает его ноги, руками держит запястья и пытается поймать чужой взгляд. Наруто бьётся, но бьётся истерично, бессильно и явно недостаточно для того, чтобы спихнуть с себя Саске. И только сейчас Саске замечает, насколько Наруто измученный: с синяками под глазами, с чересчур тонкими пальцами, с обкусанными губами и со слабостью даже в развороте плеч. Саске изучает чужое лицо, сжимает чужие запястья всё ещё сильно, и Наруто, ещё раз в каком-то необъяснимом порыве ударившись затылком о землю, замирает, закрывая глаза и выдыхая настолько побеждённо, что Саске это абсолютно не нравится. – Усуратонкачи, ты можешь объяснить мне, что происходит? – Саске поджимает губы, наклоняется ближе, улавливает чужой запах, тепло чужой чакры и отчаяние чужого дыхания. Наруто упорно не открывает глаз, и Саске начинает злиться. И злость, такая едкая, привычная, грязная и не оставляющая последнего из клана Учиха ни на мгновение, поднимается волной, горьким осознанием собственного одиночества и собственной беспомощности и необузданным желанием уничтожить всё, что заставляет Наруто так страдать. – Наруто. Что. Блять. Происходит. Глаза распахиваются резко. Такие большие, такие голубые, такие не ясные. Глаза, обычно такие яркие, такие светлые, настолько напоминающее чистое голубое небо, сейчас затянуты серым отчаянием, и Саске кажется, что кто-то ударил его прямо в живот. И его сердце даже не успевает начать испуганно и обеспокоенно биться, как Наруто выдыхает: – Не хочу быть Хокаге. Не хочу возвращаться в деревню. Ничего, блять, не хочу. Я так устал, я так дико устал, боже. Я так хочу и с ч е з н у т ь, Саске. А после чужое лицо искажается удивлением, будто бы Наруто сам не ожидал, что вывалит всё это. Он пугается, теряется, хочет отступить, но Саске сильнее сжимает его запястья, потому что он просто не знает, что ещё можно сделать. Саске же не умеет поддерживать, не умеет утешать, он умеет только убивать и всё портить. И Саске смотрит в чужие потерянные глаза, боится потушить последнюю искру в них и понимает, что он – едва ли не главная причина, по которой Наруто здесь. Саске всегда казалось, что чем дальше он будет от деревни, в которой он всё равно не мог находиться, так как просто задыхался в бывших некогда родными местах, тем будет лучше. Саске был убеждён: если он уйдёт, Наруто справится. У Наруто друзья, у Наруто признание всех жителей этой ёбанной деревни, у Наруто мечта стать Хокаге. У Наруто Хината. И Саске, покорёженному, эгоистичному, полному злости и отчаяния Саске нет места в чужой наполненной светом и благородством жизни. Саске ушёл и допустил вот этот хриплый обречённый шёпот: – Саске, я так хочу исчезнуть, ты даже представить себе не можешь. – Мне кажется, представляю, – выдыхает. Бегает взглядом по чужому лицу, а потом говорит единственное, что приходит в его бесполезную голову: – Тебе не надо возвращаться в Коноху. Мы можем уйти вдвоём. Я искал кое-что на Алом острове, пока мне, – запинается, – пока мне не написал Какаши. Мы, – нерешительно облизывает губы, и, господи, Саске не знал, что он может быть таким испуганным, – можем отправиться туда вдвоём. Там красиво. Там океан. Там ещё есть дельфины, – блять, обычно же это Наруто всегда вот так вот бессмысленно лепечет, когда не получает ответа сразу же и боится тишины. – И там почти никого нет. Всего лишь пару портов, крохотные деревни и леса. Там красиво, – сука, повторяется. Чёрт. Чёрт. Наруто молчит, смотрит широко распахнутыми глазами, что-то пытается отыскать в лице Саске, а потом хрипит: – Саске, мне насрать, где мы и что мы, пока мы вдвоём, ты же понимаешь это? – Так, – облизывает сухие губы, сглатывает, не отпускает запястья, тонет в тепле чужого тела и в ненависти к себе, потому что почему он допустил это? Почему не заметил раньше? Почему не предотвратил? Почему заставил так страдать? Почему, блять, между ними столько недосказанности? – Так это да? Наруто кивает – не находит сил произнести ответ вслух. И Саске неловко отпускает чужие руки, валится на землю рядом, но не сводит взгляда с лица Наруто. Саске ненавидит этот ёбанный мир. Как же, блять, он всё вокруг ненавидит.

***

До Алого острова далеко. Они на противоположном конце материка, но Саске привык подолгу ходить пешком в одиночестве в жалких попытках разобраться в себе, а смотря на тихого, слабого Наруто, Саске думает, что, возможно, Узумаки просто нужна дорога. Дорога через лес, поле, обрывки гор и точно не рядом с людьми. Дорога, которая не ведёт к опасным миссиям, которая не ведёт домой, где ждут лишь новые задания и новые дела, а дорога, которая ведёт к монотонным поискам свитков в пещерах. Саске ведёт плечами, воспоминает канувшую в лету команду №7, когда они шли так же. Только был ещё Какаши, была ещё Сакура, и Наруто был другим. Что-то вечно говорил, ругался, напрашивался на драку, кричал о своём пути ниндзя и был таким ярким оранжевым пятном, сгустком энергии, доведённого до глупости оптимизма и такой же глупой веры в людей и в себя. А сейчас Наруто идёт медленно, тихо, слабо. Он мягко смотрит на небо, останавливается у каждой лягушки и молчит. И Саске это раздражает. Между ними огромная стена недосказанности, между ними пара лет разлуки, потому что Саске что-то там сам решил и сам ушёл, и между ними искрящийся водоворот чувств. Но Наруто мягко смотрит на небо, подолгу спит и по ночам смотрит на звёзды, и Саске не решается всё это нарушить. Они как будто заново привыкают друг к другу: спят рядом, вместе готовят, довольствуются тем, что может дать лес, всячески избегают людей, избегают себя, смотрят друг на друга тяжело, долго, не смущаясь и не отводя взгляда. Решают, как идти лучше (точнее, решает Саске, Наруто будто бы всё равно, куда идти, пока они идут вдвоём, но Саске из раза в раз спрашивает: «Пойдём через ту деревню или через тот лес?» – давая выбор и давая понять, что ему, блять, не насрать на желания Наруто). Никуда не спешат, показывают друг другу лягушек и замечательные растения, в которых Саске разбирается на уровне убьёт-не убьёт, но в которых почему-то очень разбирается Наруто, трепетно касающийся лепестков и вздыхающий «как там мои цветы дома?». И они сидят у костра, жарят рыбу, пойманную пару мгновений назад в реке, когда Наруто неожиданно спрашивает: – Если уж мы идём через Суну, то не могли бы мы зайти в деревню Скрытого Песка? Повидаться с Гаарой? – Да, конечно, – блять. – Отлично! – нихуя не отлично. И нет, Саске не ненавидит Гаару. Саске откровенно насрать практически на всех, пока Наруто не угрожает опасность. Опасность угрожает самому Саске? Что ж, похуй. Он либо убьёт, либо умрёт, и он не расстроится от любого исхода. Но Гаара – это ёбанное напоминание о том, как много Саске пропустил, пока он изматывал себя в подземельях Орочимару, лелеял в себе мечту уничтожить брата и совершал одну ошибку за другой. Гаара, тот, который казался таким сильным и непобедимым во время экзамена на чунина; Гаара, который бился с Наруто; этот Гаара, когда-то пропитанный злостью и пренебрежением к окружающим, сейчас, блять, нахуй, лучший друг Наруто. Этот Гаара, блять, за Наруто воевал. И Гаара – не единственный. Наруто, со своей глупой способностью сопереживать всем и во всех видеть частичку себя, привязывает к себе всех, даже сам не замечая, насколько другие люди им восхищаются и им дорожат. Цунаде, Конохомару, Неджи, Хината. Список можно продолжать до бесконечности. И пока Наруто выбивал себе признание (за которое он изначально, блять, не должен был бороться, но лицемерие жителей Конохи – это не то, о чём Саске сейчас хочет думать), вдохновлял и влюблял в себя каждого, не важно, соратника или противника, Саске пытался уничтожить то единственное светлое и прекрасное, что было в его жизни. Поэтому да, Саске ни черта не хочет смотреть на то, как Наруто смеётся-обнимается-ест-рамён с Гаарой, неловко стоя в стороне и понимая, что у него этого места под Солнцем нет и не будет. И не будет только по его собственной вине. Саске со злости ломает ветку, на которой была нанизана жарящаяся рыба, делает вид, что не замечает чужого удивлённого взгляда, и вместо этого заговаривает о том, в какую сторону им тогда стоит завтра пойти. Почему всё так, блять, тяжело? Лучше ему было сдохнуть в Долине Свершения счастливым человеком, чем сейчас существовать подобием тени. Может, лучше ему было вообще не рождаться.

***

Саске говорит Наруто, что просто ввалиться в кабинет Казекаге – не самый лучший вариант. Наруто морщится, но соглашается, и в итоге Саске чувствует себя последним идиотом, когда Узумаки стучит в окно кабинета Казекаге поздно вечером и перед ними вырастают недовольные фигуры шиноби деревни Скрытого Песка. Потом на их лице мелькает узнавание, смешанное с удивлением, и Саске с Наруто практически как цивилизованные люди оказываются в кабинете Гаары и получают: – Наруто, тебе, конечно, никогда не придётся дожидаться аудиенции, чтобы повидаться со мной, но почему ты не мог воспользоваться дверью? Точнее, такое словесное приветствие получает Узумаки. Саске получает тяжёлый взгляд, едва заметный кивок головой и молчаливое соглашение Гаары на то, что они не попытаются друг друга убить, ведь это расстроит Наруто. И Саске бесит, что в мотивации этого отпрыска Четвёртого Казекаге так же присутствует «Наруто Узумаки». Господи, Саске не имеет никакого морального права быть таким эгоистом. Саске не имеет никакого ёбанного права быть таким эгоистом, учитывая, что, даже будучи в разных странах, Наруто и Гаара провели вместе времени больше, чем Наруто и Саске. И угадайте, чья эта вина? Чья эта вина, как и всегда? Саске сжимает кулаки, со скучающим лицом (годы тренировок) следит за тем, как Наруто с Гаарой обнимаются, что-то спрашивают про общих знакомых, чьи имена смутно откликаются в памяти Саске, но чьи имена он никогда не считал нужным запомнить. Им приносят поесть (вау, спасибо, блять, большое, что приборов три), и Наруто получает дополнительную порцию, а Саске – тяжёлый изучающий взгляд. Саске упорно молчит, краем глаза следит за шиноби по углам кабинета Казекаге, отстранённо думает о том, что Какаши получит новое письмо из Суны о том, что с Наруто всё в порядке, но что теперь с Наруто Саске. Вероятно, Какаши даже решит, что если теперь Наруто с Саске, то Наруто нихуя не в порядке. Саске прячет усталый вдох в чашке чая. – И куда вы теперь идёте? И Наруто начинает долго и в красках рассказывать о том, чем занимался Саске последние несколько лет (небольшая заметка: Наруто ни черта не знает, чем Саске занимался); о том, что они отправляются куда-то далеко искать какие-то свитки и что Наруто не знает, когда они вернутся. И Саске с удивлением обнаруживает умение Узумаки говорить много, но не говорить ничего по существу: Наруто прекрасно знает, куда они идут; он знает про Алый остров, блять, он сам столько раз спрашивал про Алый остров и про близлежащие к нему страны; он знает, какие именно свитки ищет Саске, с какой именно целью он их ищет и что они могут дать им или же плохим ребятам, с которыми шиноби и борются. Наруто знает, сколько примерно времени займёт дорога, Наруто знает, что их дорога в любом случае лежит через страну Огня, но из всего его длинного, шумного, яркого монолога из информации можно вычленить только «мы с Саске на миссии». Саске почти поражён. И Саске знает, что Наруто знает: как только они уйдут, Гаара напишет Какаши, что с Наруто всё хорошо и что он теперь якшается с последним из клана Учиха. И это не делает Гаару плохим человеком, вовсе нет, и Какаши не плохой, раз волнуется за своего бывшего ученика, но по какой-то необъяснимой причине Наруто захотел всё бросить, и Саске не имеет никакого морального права это осуждать. Саске допивает чай, придумывает тупую отмазку, чтобы уйти, и даёт Наруто возможность поговорить со своим другом наедине. Саске прекрасно знает: Наруто никогда бы не попросил его уйти, но что бы кто ни говорил, у Саске есть базовое чувство такта, и он понимает, что Узумаки и Гааре есть, что обсудить, и он, Саске Учиха, будет лишним. Ещё, и он это никогда не скажет Наруто, но ему находиться рядом с Гаарой тошно. Ведь Гаара – прямое олицетворение того, что Саске просрал, и того, чего у Саске нет и не будет. Саске кругами ходит по крышам Суны, не теряет из виду чужую чакру и отчаянно хочет как-нибудь заткнуть свой собственный голос.

***

– Ты писал Какаши-сенсею? Наруто идёт немного впереди, заложив руки за голову. Саске внимательно смотрит на чужой затылок, вихрастый и яркий, и думает, специально ли Узумаки задаёт этот вопрос сейчас, когда Саске не может видеть его лица. Саске всё ещё знает его достаточно хорошо. Удивительно хорошо, учитывая это блядское время, проведённое порознь. Они уже должны были сто раз успеть стать друг другу чужими, но всё никак. И даже за всей этой недосказанностью, за всеми этими взаимными претензиями, эта связь всё ещё есть, и Саске сейчас достаточно взрослый для того, чтобы понять: это не разорвать даже смертью одного из них. Саске блядски надеется, что этот Алый остров будет вечно где-то далеко, что они будут так тихо идти по лесу и разговаривать. Потому что оказывается, что ни Наруто со своей верой в людей, болтливостью и способностью во всех видеть часть себя и чего-то хорошего не умеет говорить с Саске, ни Саске со своей скрытностью, гордостью, гордыней, чувством вины, ненавистью и злостью не умеет говорить с Наруто. Но тут Саске может добавить ещё и то, что он, блять, не умеет разговаривать вообще ни с кем. – Нет, – наконец, выдыхает он. Замечает, как на мгновение в удивлении напрягаются чужие плечи, но потом Наруто снова расслабляется и будто бы невзначай бросает: – Почему? – Потому что ты сказал, что тебе надо побыть одному. И что-то за всё это время ты не написал ни разу ни Какаши, ни кому бы то ни было ещё. Я не захотел это делать у тебя за спиной, – Наруто продолжает идти, Саске продолжает изучать чужую спину, они какое-то время молчат, и Саске, уже думая, что он сказал что-то не то, опять, добавляет: – Если хочешь, я ему напишу. – Не, не надо, – и снова эти дохуя непринуждённые интонации. Дурак, ну при мне хотя бы не прикидывайся. И что с тобой вообще произошло? – Уверен, Гаара ему уже всё рассказал. Как и АНБУ. Они были в Суне, ты не заметил? Воу, а теперь мы пытаемся перевести тему, хорошо. Просто, блять, замечательно. – Да, заметил. Удивлён, что их заметил ты, – и нет, Саске на самом деле нихуя не удивлён. Но он так хочет, чтобы было хоть что-то привычное, что-то, что было всегда. Поэтому он по старой привычке язвит, а Наруто не начинает злиться, а лишь громко фыркает, оборачивается на секунду, блещет своими блядскими голубыми глазами и снова отворачивается. Они продолжают идти.

***

Наруто смотрит на небо, Саске смотрит на Наруто, и, видимо, в этой жизни всё же есть что-то неизменное. – Мне вот интересно, сколько ты меня искал? – Мне вот интересно, что у тебя в последнее время за странное желание ни с чего задавать такие же странные вопросы, – совершенно беззлобно. Наруто фыркает, морщит нос, Саске бесится, что замечает все эти мельчайшие детали, но всё же отвечает: – На одиннадцатый день, считая от того момента, как я получил письмо от Какаши. – Хм, – невесело усмехается Наруто, и Саске от этой усмешки весь напрягается. Он неожиданно вспоминает уже давно забытое чувство беспомощности, что толкало его на все те безумства, искупить которые ему не хватит и жизни. – А мне – три года. Видимо, даже тут я- – Усуратонкачи, – в необъяснимом порыве Саске тянется вперёд, хватает чужое запястье. Наруто оборачивается, и боже, какие же у него огромные глаза. – Даже не смей думать, что тебя – не достаточно или что-то ещё. Я до конца своей жизни буду жалеть о том, через что я заставил тебя пройти. И мне жизни не хватит, чтобы отплатить тебе за всё- – Саске, – хрипло, тихо и надломлено. И Саске смотрит в чужие глаза, видит в них, что вот она, причина, мысль, по которой Наруто здесь. И Саске хочется кричать, потому что как этот дурак не видит, как много он сделал? И не только для самого Саске, а для всех жителей этой поганой деревни, для всего этого блядского мира? Почему Наруто сомневается в себе, когда он буквально единственное девственное, невинное и прекрасное, что есть на этом свете? И это нечто смотрит так измучено и несчастно, разбито и измождённо, и в Саске поднимается весь тот водоворот чувств, который когда-то толкал его прочь из Конохи. Саске сильнее сжимает чужое запястье и заставляет себя говорить словами через рот, потому что они, блять, не могут вечно драться в Долине Свершения и решать так все свои проблемы: – Наруто, ты – буквально единственная причина, по которой я эту деревню ещё не сравнял с землёй. По которой я не разнёс этот мир к чертям. И по которой у этого ёбанного мира ещё есть надежда стать лучше. И если ты этого не видишь, то значит, ты ещё больший идиот, чем я думал, потому что настолько не осознавать собственной значимости может только последний идиот, и- – Я люблю тебя. И Наруто замирает, сам удивляясь тому, что эти слова выскочили. Он испуганно сжимается, отстраняется, и Саске вдруг остро ощущает чужую кожу под своими пальцами. И в голове бьётся встрепенувшееся и напряжённое надо что-то сделать надо что-то ответить надо надо надо- Когда Наруто, совсем уже смешавшийся, виноватый, несчастный, сжимается и собирается начать лепетать извинения, всякий бред по типу «давай забудем» и «ты – мой друг», Саске собирает весь свой жалкий остаток сил, надеется, что он не умрёт от приступа аритмии через мгновение, и целует. И боже, это неловко, и немного щекотно, и так страшно, потому что сначала Наруто замирает, не отвечает, и Саске уже себя накручивает, пугается, решает, что он вновь понял что-то не так, вспоминает о глупой Хинате, о дурацкой Конохе и о том, какой он эгоист и как у него нет никакого морального права получать ещё и это. Но потом до этого блондинистого идиота доходит, что вообще происходит, и он расслабляется, ругается в губы, вырывает руку, только чтобы обнять и прижать к себе, и они, блять, целуются. И губы Наруто мягкие, и волосы у него мягкие. И весь он горячий, жадный и родной. И они бешено бегают руками, хватают-сжимают-кусают, задыхаются, не отрываются ни на одно ёбаное мгновение, но потом, когда голова уже начинает кружиться не от переполняющего водоворота чувств, а от жалкой нехватки кислорода, они отрываются. И Наруто, тяжело дышащий, раскрасневшийся, облегчённо смеётся, улыбается широко-широко, так, как Саске привык, и так, как Саске любит. Но они не отрываются друг от друга, их лбы соприкасаются, и Саске делает два голодных вдоха, а потом целует вновь. И Саске не может остановиться, и отстраняется он только для того, чтобы исступлённо выдохнуть я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя я люблю те-, и Наруто смеётся, запрокидывает голову, позволяет кусать свою шею, кусает сам, и они снова будто бы дерутся: хватают друг друга, валятся на землю, сжимают зубы, рычат и оставляют синяки. Саске не помнит, когда он был так счастлив в последний раз. – Я тоже, – что ж, оказывается, он сказал это вслух. Как хорошо, что ему на это посрать. Как, блять, потрясающе, что сейчас в его руках есть Наруто. И Саске прекрасно понимает, что он это не заслужил и никогда не заслужит, но он эгоистично продолжает вгрызаться в чужие губы, и даже если бы весь мир сейчас был в огне, Саске и тогда бы не остановился. Саске и не останавливается. И он идёт до конца, потому что он – последний из клана Учиха, и ему всегда надо всё и сразу. Если обрывать связи, то со всеми. Если мстить, то убивать всех. Если возвращаться, то с требованием революции. Если любить, то всего, без остатка и до конца своих дней. Если целовать, то до сбитого дыхания, слабости в коленях и сердца где-то в глотке. И если уж получать, то никогда больше не отпускать. – Я люблю тебя. Всегда любил. Всегда буду. – Саске, я тоже. Я тоже, Саске, – и смотрит так мягко-мягко, и в Наруто столько нерастраченной нежности, и гладит по скулам он трепетно, и улыбается тепло, и у Саске где-то в глотке застревает вдох, и он может только бегать глазами по чужому лицу и думать, что если судьба и существует, то сейчас она у него в руках. Саске явно не заслуживает второй шанс, но он сделает всё возможное, чтобы его не проебать. Уж он постарается.

***

– Почему ты на самом деле ушёл из Конохи? Саске отстранённо удивляется, сколько нежности в нём самом. Он же – Учиха, лучший студент Академии, безжалостный шиноби, бывший нукенин, отступник, обладатель ринегана, холодный мудак, не способный даже на базовое проявление уважения и не заботящийся о том, чтобы хотя бы отвечать на приветствия. У него взгляд – тяжёлый, руки – холодные, лицо – безучастное, но с Наруто быть нежным – просто. И Наруто лежит, его голова у Саске на бёдрах, и Саске рукой трепетно перебирает мягкие пряди, пока Узумаки довольным котом улыбается, чуть ли не засыпает и едва ли не мурчит. Саске смотрит на его лицо и запоминает это мгновение шаринганом, потому что потом, когда он этого лишится (а он обязательно лишится), ему было, к чему возвращаться. Наруто открывает глаза. Саске буквально видит, как у Наруто в голове мелькает круговорот причин и слов, и он то ли выбирает одно, то ли решает, что важнее, и в итоге Узумаки выдыхает, неловко пряча взгляд, будто бы чувствуя вину (зная этого дурака, вину он чувствует абсолютно точно): – Совет отказался признаваться в убийстве твоего клана. И они отказались восстанавливать имя Итачи, и я, – и Наруто, напуганный тишиной, садится, сжимает руками траву, кусает губы и лепечет: – я просто там не мог больше находиться. Я всегда думал, что мне просто не хватает силы. Что если я буду тренироваться, то меня признают. И меня будут любить. И если я буду сильным, то стану Хокаге, то, – запинается, – то верну тебя. А, оказалось, что будь я хоть трижды героем войны, этого всё ещё не достаточно для того, чтобы виновные были за решёткой, а люди знали правду- – Наруто, – хриплым шёпотом, потому что ещё немного и Саске не выдержит. Он прикрывает глаза, делает глубокий вдох и говорит себе успокоиться, но где-то внутри ярость клокочет, бьётся и пытается вырваться криком тысячи птиц. И Саске так долго пытался понять брата, пытался понять, зачем он это сделал, как он смог это сделать. И Саске эти годы убивал людей, не давал им даже подобраться к Конохе и искал остатки Акацуки, Мадары и прочего дерьма. Но он, блять, не понимал, почему всё это произошло с ним. Почему он? Почему он должен так страдать? Почему должен быть один? Почему именно Итачи? Человек, которого Саске любил и любит, на которого он равнялся, которого он, чёрт возьми, убил? Почему кто-то там, в Совете, попивая чай и рассуждая о всемирном благе, лёгким велением руки лишил жизни всю его семью, а в итоге это Саске мучается кошмарами, тонет в ненависти и, каждый раз получая ранения, думает оставить всё просто так и сдохнуть либо от потери крови, либо от заражения? Итачи Учиха. Предатель. Преступник S-класса. Старший сын Фугаку Учиха. Убийца целого клана. Любимый старший брат. Саске сжимает кулаки. – Саске, – осторожно-осторожно, где-то совсем близко, с испугом, любовью и беспокойством. С виной. – Усуратонкачи, только не вздумай винить себя. Ты-то ни в чём не виноват. – Но я- – Что ты? – срывается, сжимает зубы и впивается ногтями в кожу, говорит себе не проебать всё, что у него есть сейчас, говорит себе не проебать Наруто из-за ненависти и злости, в которой Наруто даже, блять, не виноват. Но в которой почему-то раскаивается. – Это ты отдал приказ? Это ты их убил? Это у тебя, блять, глаза Итачи? Это ты пытался убить единственного дорогого тебе человека, чтобы что? Стать сильнее? Это ты поносишь имя Учих? И это я должен, чёрт возьми, устраивать революцию, менять мир и восстанавливать имя брата, а не прятаться по углам, тонуть в крови и позволять могилам родителей разваливаться от старости. Поэтому даже не начинай. – Но ты – мой…, – и Наруто запинается, потому что раньше он бы сказал «друг», а сейчас вроде как они не друзья, но Наруто не знает, как всё это обозвать, поэтому он спотыкается на словах, но в итоге выдыхает: – Ты – самое дорогое, что у меня есть. И я не должен был позволять тебе уходить к Орочимару, не должен был позволять тебе так страдать и, если я хочу стать Хокаге, то я не должен молча смотреть на то, как преступники остаются безнаказанными и как порочится честь целого клана, – и произносит всё это он со своими этим убеждённым, упёртым, уверенным в своей правоте выражением лица. Саске сглатывает, потерянно бегает взглядом по лицу Наруто, а потом вдруг резко в его голове что-то щёлкает, и всё становится на свои места, и Коноха в который раз доказывает свою неправоту, и Саске спрашивает: – Почему ты на самом деле решил стать Хокаге? – и Наруто удивлённо замирает, ещё шире распахивает глаза, пугается грубой правды, и Саске отвечает за него: – Потому что ты был один. Потому что тебя ненавидели, тебя боялись и тебе не говорили правду. А кидать маленького ребёнка, тем более сына Хокаге, тем более джинчурики, в обшарпанную квартиру – не есть лучшее воспитание. А позволять ребёнку ходить по улицам, получать упрёки и шепотки – не есть лучшая политика. И эта, блять, нихуя не защита деревни. Это отвратительная безразличность и омерзительная забота о своём собственном благополучии. И ты, дурак такой, решил, что если ты станешь сильным и потрясающим, то все тебя будут любить. Но позволь мне тебе кое-что сказать, – и Саске наклоняется вперёд, настолько близко, что он даже не может одновременно смотреть в оба глаза Наруто, и он взглядом бегает от одного к другому. – Ты не должен заслуживать любовь. И тебя не должны были признавать только из-за того, что ты не дал Пейну уничтожить Коноху. Все жители этой поганой деревни – жалкие лицемеры, и ты не должен свою жизнь положить на их защиту. И то, что ты герой войны, не значит, что тебя должны, как марионетку, водить из деревни в деревню, отправлять на миссии и держать на коротком поводке из-за силы Кьюби. Наруто поджимает губы, часто-часто моргает и делает всё, что в его силах, чтобы не заплакать. – Ты не должен становиться Хокаге. Ты не должен восстанавливать имя моего клана. Ты никому ничего не должен. В кои-то веки поставь себя на первое место и подумай, чего ты хочешь на самом деле, – жёстко, безапелляционно, совсем близко к лицу и с твёрдостью во взгляде. И Наруто кусает губы, дышит глубоко и нервно, борется с комом в горле и не борется с круговоротом мыслей, убеждений и предубеждений в своей голове, и в итоге выдыхает: – Я хочу, чтобы Учих перестали ненавидеть, – облизывает губы и с горечью признаёт всё то множество неправильного и одинокого в своей жизни: – И я хочу, чтобы детей перестали отправлять на войну. Саске кивает, отстраняется, подставляет лицо мягкому ветру и отвечает: – Хорошо, значит мы будем работать над этим. – Вместе? – и хоть Саске прикрыл глаза, он чувствует движения Наруто, и он чувствует чужое дыхание совсем рядом. И он слышит робость в чужом голосе, но Саске вдруг неожиданно понимает: у него есть ещё вся жизнь впереди, и если он и не сможет отплатить Наруто за всё то, что он для него сделал, то доказать Наруто свою преданность он успеет точно. Саске размыкает веки, потому что следующее он хочет сказать, смотря Наруто прямо в глаза: – Вместе, – и, проводя ладонью по чужой щеке, продолжает: – В этой жизни вообще всё, что я сделал стоящего, я сделал только рядом с тобой. И Наруто улыбается широко-широко, так, как Саске привык, и так, как Саске любит, и они целуются. И целуются они со вкусом чего-то светлого, со вкусом надежды и со вкусом любви. И завтра их будет ждать Алый остров, дорога, Коноха, Совет, жители деревни и множество проблем, но пока Наруто смеётся, запрокидывая голову, и всё это не имеет никакого значения, пока они вместе.