Крысята

У Чуи трясутся плечи и неприятная холодная влага стоит в глазах. Он часто моргает, пытаясь избавиться от дискомфорта, но душащее ощущение сжимает горло и подкатывает выше. Он упирается ногами в низ чёрного кожаного дивана и, низко опуская голову, рывком выдыхает, хватая следующие несколько секунд рвано воздух. — Можешь лечь, — раздаётся с другого конца кабинета. — Нет, все нормально, — не поднимая головы, отвечает парень. Чуя маленький хрупкий мальчик, по крайней мере таким его видел Дазай. Может, у Чуи и были под перчатками красные костяшки и бордовые подтеки, но слабостей у него было не меньше. Он был мягкотелым, очень ранимым наивным. Дазай знал все и понимал, что чтобы заставить Чую стонать под ним, нужно как минимум войти к нему в доверие, хотя в Накахаре он особо не нуждался, по крайней мере поступать с ним так он бы не стал. Понимали это не все. У Чуи красивые длинные ноги, четкая талия, не редко показывающиеся из-под белоснежного ворота рубашки острые ключицы, про волосы и лицо вообще говорить нечего. В нем было много хорошего, и он сам этого не замечал, но зато это замечали другие. Когда на него пялился Дазай, это было одно, они друг другу доверяли и у них все было обговорено, потому что Дазай не Дазай, если нарушит собственный уговор. Да и Дазая Чуя не боялся. Осаму тоже был сам по себе неплохим, но Чуя не рассматривал его как партнера в отношениях или чего-нибудь большего. Больше их обоих пугало то, когда на Чую засматривались более взрослые люди. С этим вроде бы все было ясно, он молодой парень, приятной внешности, натурой, в нем все было хорошо, и расслабленные на нем возбужденные взгляды были не редкостью. Ладно, если рядом с Дазаем, но в одиночестве, где-нибудь в тёмной подворотне… это случалось не так часто, редко, но метко, как посмеивался в таких случаях Дазай. Хотя смеяться было особо не над чем. Ну, нервно, разумеется. Сначала Чуя перестал пихать его в бок без конца, когда он уже однажды отбил его у очередного насильника. Потом просто ругаться, когда это стало повторяться чаще. Большего он себе не позволял, Дазай все рос и рос в его глазах, уже даже не боялся лить мёд ему на уши и вызывать улыбку ненавязчивым поглаживанием холодных рук оголенной сухой кожей. Но доверять тому, кого он знал наизусть, и прекрасно понимал, что поддавшись однажды уже не выберется… это было выше него. Он не давал себе слабину. Как бы сильно его не сводило и не ломало, он не поддавался сладостным тихим уговорам Осаму, проговариваемых под пеленой то ли сна, то ли наслаждения, то ли шепотом, то от просто продуманные или написанные на бумаге, через секунду сожжённой в камине. Он не мог такого себе позволить. Зато босс, о котором уж придётся завести разговор на нехорошую тему, не сильно смущался перед ним. Он был боссом мафии, большим человеком, и такая власть и умение хранить страх во всем городе не могли быть из воздуха. У него были свои тараканы. Не тараканы — гуси. Огромные и противные. О них знали не многие, и если каждый новый знающий не проходил через Огая, в лучшем случаем это каралось поступлением в ряды любимых языков босса, или угрозами и убийством в конечном итоге. Чуя долго все скрывал от Дазая, несколько раз порывался сказать, но даже самая маленькая слабость перед напарником вела к большим переменам. В этом Чуя убедился больше и сильнее, глядя на возвышающегося перед ним и сверкающим янтарными очами на солнце Дазая. Шатен злобно кусал и без того искусанные губы, в некоторых местах покрывшиеся обветренной корочкой, и стоял почти передом, сунув напряженные руки в карманы брюк. У него и так было мощное тело, но будучи таким напряжённым, он смотрелся ещё более сильным. Что не могло не забавлять Чую. Когда ему стало полегче, он лишь несколько улыбнулся. — Чего улыбаешься? — недобро приподняв уголки губ, спросил Осаму сквозь тишину. — Тебе идёт гнев. Дазай вздохнул и повернулся торсом к окну, хрустя позвоночником, возвращая поясницу в нормальное состояние после долгой неудобной позы. Чуя поставил чашку на тумбу, протягивая руку. Дазай будто бы с облегчением ее взял, гладя шершавыми пальцами по ткани перчаток. — Можно я сниму? — прошептал он подрывающимся голосом. До чего же он любил эти руки… — Сними, — пожал плечами Чуя. Дазай не стал. — Почему ты не сказал мне? — Я бы втянул в это тебя. — И что? Мы разобрались бы вместе. — Ты мне не мамка, — мрачнеет Чуя. — И где она? Если не она за тобой будет смотреть, то кто? Чуя, окончательно сжавшись и посерев, забрал руку и прижался к углу дивана, залезая на него с ногами. — Вообще-то я шёл убить его, — как бы только вспомнив, невзначай замечает Осаму. — А в итоге только вырубил. — Я все равно не оставлю свои попытки. Не надо? — Как хочешь. Дазай проходятся бесшумно по комнате, ещё ниже опуская жалюзи, которые и без того его жутко раздражали. — Ты пойми, мы с тобой напарники, мы дерёмся друг за друга, конечно, мне захочется вытащить тебя из этого дерьма, — Чуя плотно закрыл глаза, слезы брызнули из глаз с новой силой. Он тяжело вздохнул от горько сжавшегося горла и растёр слёзы по лицу под прерывистые выдохи и вдохи. — Ты не понимаешь, я очень себя не люблю. Все, что я делаю. Он разрыдался навзрыд, уже не контролируя собственные руки. Вот тут Дазай и испугался. Он плавно присел перед ним на уровне лица Чуи, и несколько раз провёл пальцами вокруг раскрасневшихся от напряжения глаз, убирая крупные капли слез. — Эй, Чуя, солнце, перестань пожалуйста, ты чего расплакался? — подался вперёд и невесомо поцеловал в лоб. Сколько бы раз он его не целовал, это только больше бы засмущало Чую, не дав положительного эффекта. — Посмотри на меня, — он поднял красные глаза, — кофе хочешь? — Чуя закивал.

***

У Чуи подкашиваются ноги от грубых, почти не нежных касаний по своим бёдрам. Он со страхом смотрит в два голодных, занятых только его идеальным худым телом, глаза. Настолько это было отвратительно, что горячим чувством изнутри он рьяно и боязно ненавидел себя за все, что только можно, чего вряд ли заслуживал. Его мучала горесть отвращения, она душила и не давала спокойно укладываться мыслям, Чуя не понимал, нужно ли с этим мериться можно ли, что он в конечном итоге скажет Дазаю, собираясь выговориться каждый раз. Он не в первый раз так стоял, обглоданный пустой тишиной, чувствуя, словно онемевши, худые холодные руки у себя на груди, плечах, на талии. Конечно, это было и раньше. Время от времени его приглашали к себе без разглашения подробностей, но в последнее время у Чуи щёлкнуло, или в нем заговорил Дазай, что продавать себя всем подряд, так дёшево, ничего за это не получая — чистое неуважение к своей заднице. Похоже, это слова Дазая. Судя по подтекстной харизме. За дверью отчетливо послышались шаги. Внутри все сжалось. Чуя не верит тому, что узнавал знакомую украдистую манеру хождения, такую с наглецой, лисью, в любой момент готовящую раззадорить быстрым бегом и ожидаемо звонким ударом или выстрелом. Это был Дазай. Резкий и непредсказуемый. И сейчас он был настроен решительно. — Издашь хоть один звук — будут проблемы, — прошептали ему в губы, нависая тенью, и зажали плотно рот, сильнее прижимная к себе. У Чуи все задребезжало. Он молился о том, чтобы Дазай все слышал, чтобы он был рядом. У него найдутся силы и действия, чтобы справиться и с этим. Это же Дазай. Он за Чую пулю получить готов. Хотя время от времени Чуя сам не был в этом уверен. Он понимал, что легкомыслие Дазая — вещь искусства, но кто знал… — Мори-са-ан, — да, это Дазай, — я к Вам за одним дельцем, — сладко воркует он, — не думайте, что оно для вас хорошо кончится. Удар. Ещё один, сильнее. В кабинете слышно, как жалобно скрежещут петли. В жутким грохотом дверь слетает с петель, одним гулким ударом ложится на пол и в пространстве появляется небольшой клубище пыли, поднявшийся из-за удара. Чуя с замиранием сердца, и без того колотящемся до того, что его можно было услышать так, прислушается к каждому звуку Дазая. Он сидит в неудобной позе, на животе сжимаются властно облачённые в белые перчатки руки. И Чуя противиться: он не хочет откровенно чувствовать себя шлюхой, при каждой возможности ложащейся под более сильного, может, не такого уж и привлекательного мужчину. Он не хочет быть тем, кем вертят как простой игрушкой и управляются как хотят. Это было так грязно… так тошно. Он любил и знал Дазая, знал, что Осаму тоже его любит и готов всадить пулю в лоб боссу Портовой Мафии, именно это чувство пробуждало в нем нечто трепещущее, детское, желанное оставаться в тёплом уютном мирке в объятиях под одеялком Дазая, никуда не спешить, никого к себе не подпускать, просто оставаться тем, кто ты есть, а не допускать себя на такую мерзость. Рот зажимают ещё плотнее, заводя маленьким пространством и непониманием ситуации в панику. Чуя не всегда контролировал происходящее, и это он доверял Дазаю. Все было на Дазае. Подумав об этом, ему даже стало маленько неудобно. Все-таки сейчас он ждал чего-нибудь резкого, за что ему не будет неудобно. В кабинете сквозь жуткую тишину слышится характерный щелчок. Все его знает. Такое чувство, что здание Мафии полностью пустое, или весь этаж затаил дыхание в ожидание того, а раздастся ли роковой выстрел? А решит ли Дазай судьбу всей организации и Йокогама в том числе? Шаги приближаются. Он словно лис, крадущийся с едва уловимым в его натуре подвохом. Чуя точно знал, подвох есть. Чёрная штанина резко встаёт против стола, и не успевает Огай ухватиться в нащупанный у Чуи на бедре пистолет, как Дазай одним отточенным несильным ударом лишает его сознания. Обессиленные руки распластываются по телу рыжего, уже не так сильно удерживая. Чуя рывком подаётся на протянутую Дазаем руку, спихивая с себя бесчувственные сосиски, и с нарастающим рыданием и истерикой кидается на руки Осаму, невольно прижимаясь, и пытаясь въесться в плоть.

***

За окном тихо идёт дождь. Они в обесцвеченном временем пустом, одиноком зале. Серые узорчатые обои, уже местами отошедшие от стен, на манеру 19-го века. По углам расставлены шкафы с аккуратно поставленными, искусно расписанными, фарфоровыми блюдцами. То от Англия, то ли Россия. Зал наполнен затаенным временем дыханием старинных вещей, чью душу и натуру можно почувствовать, поднеся ее к губам. Старое время у богатых людей отличалось роскошью и настоящими ценностями; настоящим деревом, медвежьими шкурами, тонко и живо написанными картинами, изыском и благосклонностью (хоть и не всегда), которыми веяло от любой взятой вещи в домах богачей. А что сейчас? Минимализм и полная безвкусица. Дазай обожал старые музеи и роскошь 19-го века и начала 20-го. Любил кухню, интерьер, людей. Он никогда до этого не водил сюда Чую. Это была небольшая организация мужчины, сборщика раритетов и рестораций, и его жены, идеально разбирающейся в кухне тех годов. Комнаты было всего четыре, каждая из них была наполнена отдельной энергетикой, непонятной этому миру, чем-то отдаляющей в глубокое детство и напрочь вышибающая мысли о том, что да стенами старинного дома находится грязный, пахнущий только грязью новизны и духами Dior мирок. — Потрясающе, — почти в полголоса после долгого молчания сказал Чуя, боясь двинуть ногой по грубой шерсти бурого медведя ботинком. — Я много рассказывал про тебя хозяевам, — скучающе произнёс Дазай, водя зубчиком серебряной вилки по краю узорчатой салфетки, — они давно хотели тебя увидеть. Думаю, ты им понравишься. Мне это место Достоевский показал. — Про которого ты рассказывал? — Да. Он говорил, что это единственное место в Японии, где ему спокойно, — значит, ресторан все-таки по русским мотивам, — хозяева эсперы, восстанавливают жизни и энергетику старинных вещей, поэтому здесь так прикольно. — И все из России? — Конечно. Чуя трёт озябшие пальцы под столом, стягивая медленно перчатки, потому что Дазай был рядом. — Как долго Мори до тебя домогался? — отрывая небольшой кусок от пышного листа салата со смотрящейся бледновато в цвете атмосферы зала овощной тарелки, спрашивает Дазай. Чуя пожал плечами. — Не так давно начал. И не так часто он это делал, не раз в месяц, конечно, но и не каждый день. — Мм, противно, должно быть? — без всякого сочувствия, будто бы с отстранённой насмешкой спрашивает Осаму. — Ну есть немного. Дазай со вздохом отклоняется, откидываясь на спинку стула, а одной рукой так и продолжая теребить зелёный лист. В его взгляде читалась задумчивость, он стал совсем бесцветным, зато так прекрасно сочетался с дождливой плачущей погодой, его каштановые волосы из мягкого нежного оттенка превратились в чёрный горький шоколад, глаза были как никогда большими, отражающими ярость и горячий гнев, таящийся где-то под кожей, поэтому она всегда была тёплой, а глаза сверкающими даже в темноте. Ему шла пыль, шла грусть, печаль, так прекрасно сочетавшаяся с молочным бледноватым оттенком кожи. Дазай. В этом слове было больше контрастов и изысков, чем в любой модели, под которую подбирали дорогую заоблачную одежду. Больше света, чего-то высокого, непостижимого обычным людям из обычного мира, мира, совсем не имеющего никакого отношения к миру Дазая. Ничто в этом мире не сравнилось бы с мирком, хоть и маленьким, но таким разнообразным и потрясающимся, принадлежащим Дазаю. Чуя был готов погрузиться в него с головой. — Говорят, в Мафии есть крысы. — Интересно, и кто? — Не уточняли, но их казнят. — А что они сделали? — Пошли на начальство, — выплюнул Осаму. — Значит, оно того стоило. — Лишиться жизни? — Они бы не пошли на боссов мафии, не продумав все. Дазай хмыкнул. — Ну а ты бы что делал? — Спросил бы у напарника. Самодовольно улыбается. — А если что-то пойдёт не так? — Только если напарника не станет. — И что же будешь делать ты? — Биться до конца. — …только бы не ложиться снова под босса? Чуя засмеялся. На этом моменте в зал внесли свинину. — Я серьезно задумываюсь о том, чтобы прикончить босса, - через 10 минут молчания, разрезая жесткое мясо ножом, и отправляя его в рот Накахаре, сказал серьезно Дазай, - только это нужно сделать красиво, а не просто убить его под столом. Есть много способов сделать это эффектно, тихо, и без возможности на жизнь. Но ты будешь меня слушать. Ты хочешь быть к этому причастным? — Я сделаю все, чтобы больше его не терпеть. — Тогда для начала тебе нужно стать более терпимым ко мне. Я не пытаюсь затащить тебя в постель или сделать своим парнем, хотя я бы не отказался, - усмехается Дазай, - но насиловать мне тебя незачем, и ты это прекрасно знаешь. — Вот говоришь-говоришь, а потом возьмёшь и выебешь, - подставляя руку под подбородок, ответил Чуя. — Нет, это вряд ли. Если тебе так будет легче, то Мори должен понять, что ты не один и спать тебе есть с кем. Он знает, что я могу его убить, поэтому, может быть, немного отпустит. — А ты в это время что будешь делать? — Пойду к оперативникам, поговорю с ними. — Не опасно? — Ещё как опасно. Чуечка, на твоём месте я бы расслабил булки и вообще ни о чем не думал, пока я все улажу, - весьма снисходительным тоном протянул Дазай, беря Чую за руку. — Чем сильней я их расслаблю, тем скорей меня поймают. — Не думаю. — Ладно. Совести у тебя нет, поэтому если я в итоге останусь ни с чем, то я тебя убью. Дазай отдернул руку и как маленький ребёнок мелко захлопал в ладоши, изображая радость. — Я так счастлив, Чуя, наконец-то я смогу вдоволь насмотреться на твой зад! И причём с разрешения! — Только пялиться, трогать не разрешу. — Ну, может, иногда? — Очень редко. — Круто! Мы теперь липовая пара! — Назови это красиво, - закатил глаза Чуя. — Дикие волчата. — Нет. Мы крысята.