Протокол допроса

Réponds à ma tendresse Ah, verse-moi l'ivresse

      — Оставьте нас, генерал Кудзё. — парень любезно улыбнулся, сощурив лисьи глаза, — Я сам с ним побеседую, а к утру отчет будет уже у вас на столе. Темноволосая девушка цокнула, одарив сияющего детектива подозрительным взглядом, но спорить не стала. В служебных делах Сиканоин Хэйдзо еще никогда её не подводил.       — Так тому и быть. Однако, я позволяю тебе действовать по-своему, лишь пока ты приносишь пользу Её Превосходительству и Инадзуме.       — Да-да, конечно. Хвала Великому сёгуну! И доброй ночи.       — Доброй. Ключи остаются у тебя до утра.       С этими словами Кудзё Сара вышла из полицейского участка. Хэйдзо недолго смотрел ей вслед, но потом вспомнил о своих планах и направился в допросную. Ему совсем не терпелось встретиться лично с самым интригующим государственным преступником, разыскиваемым уже несколько лет. Этим днем у статуи Её Превосходительства Наруками Огосё произошел настоящий переполох. Прямо во время церемониального изъятия сотого Глаза Бога какой-то болван осмелился напасть на сёгуна! Таков был глупец, абсолютно справедливо казненный за свою дерзость. Впрочем, кроме него на площади хватало всякого сброду: деревенщины, горожане, досины-предатели и даже член комиссии Ясиро, за которого потом вступался сам глава клана Камисато. И когда люди вообще успели забить свои головы каким-то мусором? Дойдя до названной комнаты, детектив закусил губу, предвкушая долгожданную встречу, и, задержав дыхание, выждав пару секунд у сёдзи, вошел, наконец, внутрь.       — Каэдэхара Кадзуха, — с восторгом произнес Хэйдзо, проходя внутрь помещения. Однако сидевший к нему спиной юноша даже не обернулся. Его руки были заведены за спину и изящно опоясаны красной веревкой в традиционной инадзумской технике шибари. С плеч веревка перебиралась на шею, осторожно ее обвивала, чтобы не душить, а затем сплеталась узорами на торсе и бедрах. А где-то в углу, на столе, покоилось месиво металла и темной ткани — туда ёрики бросили его хаори, наплечник и ножны с разобранной катаной. Глаз Бога был конфискован сёгуном лично. Абсолютная беззащитность, одна лишь мысль о которой заставляла кровь кипеть, а осознание полного контроля над ситуацией в целом и жизнью этого молодого человека в частности давало волю вожделению, импульсивно распространявшемуся по всему телу.       — Ты не представляешь, как долго я ждал нашей встречи. — дыхание прерывалось от адреналина, вскружившего голову молодому детективу, — Приятель.       Кадзуха по-прежнему молчал, и было предельно ясно, почему: сегодня ему пришлось пережить многое, а час давно перевалил за полночь — изнеможенному парню был нужен лишь хороший сон, чтобы вести продуктивную беседу.       — У меня есть к тебе разговор. Даже два: личный и по работе. Как считаешь, с какого нам стоит начать?       Кадзуха перевел уставший взгляд со стены перед ним на появившееся у правого плеча наглое лицо. Недолго рассматривал его, и, потеряв интерес, отвернулся.       — Второй вариант кажется более коротким.       — О, ты меня обижаешь. Я бы с радостью поговорил о кое-чем общем у нас с тобой. Это касается Глаза Бога. А еще твоего прошлого.       И снова никакой реакции. Лишь ночная тишина, навевающая сон.       — Что, нисколько не заинтересовал? Жаль. Тогда поговорим о том, почему ты здесь оказался, — Хэйдзо почувствовал некое разочарование в не завязавшемся диалоге, но быстро нашел оправдание в том, что его собеседник попросту нуждался в отдыхе. Он постарался вернуть себе прежний энтузиазм, и, когда новая идея была рационально и объективно оценена его пытливым мозгом, поднялся и направился к столу, покопался там некоторое количество времени и вернулся к допрашиваемому с тоненькой бумажной стопочкой и письменными принадлежностями.       — Наверное, все дело в бесчеловечной политике Наруками? — в тихом голосе ронина отчетливо слышалась насмешка, которую молодой детектив упорно старался не замечать.       — Повстанцы тоже хороши. Я вижу, что ты устал и все такое, поэтому давай покончим с этим как можно раньше, — Хэйдзо положил перед ним упомянутые выше предметы и, к удивлению Кадзухи, закопошился около его запястий, — Мне довелось слышать, что твои руки весьма талантливы во многих дисциплинах, отличных от фехтования. Ты ведь красиво пишешь? Не хочу хвастать, но я — да. Поэтому постарайся написать отчет так, чтобы госпожа Кудзё ничего не заметила…       Едва его руки оказались свободны, Кадзуха словно ощутил прилив сил и замахнулся локтем, намереваясь оглушить детектива ударом в уязвимое место на груди, однако ввиду того, что остальное его тело было связано, удар оказался слабым и вялым, благодаря чему Хэйдзо легчайше его перехватил и извернулся так, что беловолосый юноша оказался вжат лицом в пол с заломленной за спину рукой. Снизу раздался болезненный скулеж, а в усталых глазах отразилось немое «отпусти».       Хэйдзо так и замер. Эта непроизвольная поза была такой вызывающей, что для парня будто бы весь мир остановился, пока он завороженно глядел на покорённое им тело. И вдруг все его рабочие планы и обещания растворились в небытие, оставив детектива наедине с таким непривычным и манящим миром новых ощущений. По телу разливалось приятное тепло, распаляя кожу и сознание… Но перехваченные руки задергались в безуспешных попытках выбраться, когда Кадзуха ощутил давление сзади, там, где их тела соприкасались.       — А знаешь, к черту все эти церемонии! — детектив рассмеялся, почувствовав себя дважды хозяином ситуации. Он бесстыдно пялился на округлости беловолосого парня, облаченные в свободные ткани его укороченных хакама. Чертовски сильно хотелось их содрать вместе с бельем, однако Хэйдзо не стал, решив, что столь беспощадное действо могло бы спугнуть и без того не доверяющего ему ронина. А хотелось его самого очень сильно; хотелось, чтобы он сладко стонал, подавался навстречу прикосновениям, умолял о большем, шептал что-то чувственное и одновременно горячее в своей очаровательной поэтичной манере…       — Какого черта ты себе позволяешь?! — негодующий возглас вырвал его из напрасных, но оттого не менее сладких мечтаний, — Это превышение твоих полномочий!       Тело под ним извивалось, стараясь выпутаться, отстраниться. Поверхностно обвязанные ноги вплетались в его собственные, словно пытаясь лишить опоры, но он не растерялся и навалился всем телом, отнимая даже надежду на побег.       — Тише, тише. Не срывай голосок раньше времени, — прошептал детектив ему на ушко, обжигая коротким гортанным смешком, от которого по телу нижнего пробежало стадо мурашек. Облизнувшись, Хэйдзо осторожно развернул к себе его лицо, чтобы заглянуть в алые очи, охваченные сейчас бурей противоречивых чувств и эмоций. Ярче всех среди них сияли возмущение и… предвкушение? Впрочем, Сиканоин не был уверен, действительно ли объект его томных грез сейчас испытывает то же, что и он сам. Это ему предстояло проверить самостоятельно, — Я могу оправдать тебя перед комиссией. Снять все обвинения. Предоставить ночлег. О нашей связи никто никогда не узнает. Только скажи, что ты хочешь этого. Я все для тебя сделаю.       Каэдэхара прикрыл глаза, не выдерживая такого долгого зрительного контакта. После изъятия у него Глаза Бога весь его путь будто бы потерял смысл. Былой пыл угас вместе с мечтами и стремлениями, а бледная луна за окном больше не приносила умиротворения его неспокойному сердцу. И хотя тело считало иначе, Кадзуха уверял себя, что больше всего на свете ему сейчас хотелось бы уснуть в теплой и уютной койке ставшего родным Алькора, а на утро забыть все произошедшее сегодня как дурной сон.       — Не нужно. В Инадзуме меня более ничто не держит.       Кадзуха грустно вздохнул и почему-то обмяк под ним.       — Ох, и именно поэтому ты сегодня попытался сорвать церемонию?       Хэйдзо мягко улыбнулся и переместил его запястья вперед, несильно удерживая одной рукой, а второй скользнул под распахнувшийся от возни дзюбан, с особым трепетом и осторожностью прикасаясь к желанному телу самыми кончиками пальцев. Кадзуха сначала едва заметно вздрагивал от непривычных прикосновений, но потом все же расслабился — они действовали на него успокаивающе.       — Если ты неравнодушен к своему хвостатому товарищу из сопротивления, я бы порекомендовал согласиться с моим предложением. В верхах уже обсуждают завтрашнее вторжение на Ватацуми… Говорят, сёгун хочет подчинить себе Сангономию и распространить охоту на Глаза Бога на этой территории.       Каэдэхара ничего не ответил. Хэйдзо лишь ощутил, как тот затаил дыхание, словно обдумывая услышанное. Эту красноречивую реакцию вполне можно было счесть за полноценный ответ.       — Я тебя понял, дружище, — шепнул детектив ему куда-то в шею, вдыхая показавшийся ему раззадоривающим аромат. Тем временем его руки внаглую стягивали дзюбан с плеч уже не сопротивляющегося белобрысого парня.       Как же эти прикосновения завораживали… Снимали напряжение, успокаивали и вместе с тем пробуждали что-то похороненное в самом укромном уголке его сердца многие годы назад. Вспомнилось отрочество, искренняя и безмятежная улыбка незабытого человека… Кадзуха мысленно усмехнулся абсурдности ситуации: он, пленный в допросном помещении комиссии Тэнрё, вспоминает свою первую и единственную любовь, предвкушая ласки со стороны какого-то малолетнего детектива… В иных обстоятельствах он бы ни за что не поверил, что подобное когда-нибудь вообще произойдет.       — Как-то все слишком беспорядочно у нас получилось, — проговорил Хэйдзо, задыхаясь от переполняющих его чувств и обводя взглядом неряшливо измявшийся под веревками дзюбан и забытый не начатый отчет, — Видимо, мне придется самому его дописывать…       Парень уложил Кадзуху на спину, хищно взглянув на его подтянутое и стройное тело, украшенное хитросплетениями цвета киновари. Он тут же прильнул к нему губами, наконец пробуя на вкус восхитительно нежную кожу молочного цвета, очерчивая изящные изгибы мышц руками и вслушиваясь в прерывистое дыхание желанного человека под ним. Нежно кусая тонкую шею и целуя выступающие ключицы, он всюду пытался оставить неумелые отметины. Неопытность юного Хэйдзо нисколько не умаляла страсти в близости с ним. Напротив, это даже умиляло и вселяло некую интригу в обоих.       Постепенно спускаясь ниже, Сиканоин осторожно накрыл мокрыми губами чувствительный сосок и, едва заметно покраснев, горячо выдохнул через нос, отчего лежащий под ним Кадзуха чуть ли не задрожал. Было что-то особенное в том, как с ним обращался Хэйдзо: дерзко и по-хозяйски, но оттого не менее трепетно и ласково, словно в его руках сейчас находилось нечто безгранично дорогое и вожделенное. Хотя, наверное, так оно и было: Хейдзо мечтал о нем каждую ночь с самой первой их встречи, еще задолго до того, как Кадзухе пришлось бежать из Инадзумы. А сейчас, наконец заполучив желаемое, он стремился вкусить каждую клеточку его тела, заставить стонать во весь голос от распирающего удовольствия, погрузить в самую глубину океана чувств и ощущений, попросить остаться на следующую ночь, день, а потом еще и еще, пока счет не перейдет на бесконечность; хотелось прожить с ним до самого коллапса времени и пространства, а потом, переродившись из крохотных льдинок звезд в нечто новое и прекрасное, объявить всему миру о своей нестерпимой и жгучей любви… Хейдзо замер на пару мгновений, тревожно вздыхая от осознания невозможности осуществления его самой сокровенной мечты. Он зажмурил глаза, немного отстранившись. В горле встал ком. Кадзуха поднял на него взгляд, и, к своему удивлению отметил, что нагловатый детектив сейчас прятал от него свое лицо в бордовой чёлке. Но тот, вскоре заметив чужое внимание, поспешил убрать тревогу с лица и, натянуто улыбнувшись, спросил:       — Я продолжаю?       Кадзуха лишь слабо кивнул, не спуская проницательного взгляда с его лица. Для него переживания Хэйдзо в этот момент были предельно очевидны, однако из-за апатии чувство неловкости приходить не торопилось. Может, оно и к лучшему.       Хэйдзо всеми силами старался обуздать негативные эмоции, хоть как-то отвлечься, и, к его счастью, напряжение в штанах отлично этому способствовало. Он ловко расплел последние веревки, а затем потянулся к тканевому пояску темно-красных хакама своего сегодняшнего партнёра, осторожно распустил потрепавшийся узел и потянул вниз вместе с бельем и колготками, пока вся одежда не оказалась снята с дражайшего тела. И хотя Сиканоин всегда мечтал взглянуть на него обнаженного, сейчас он лишь искал в лице Каэдэхары одобрения своим последующим действиям. И, поймав в его взгляде проблеск привычного с давних пор спокойствия, опустился вниз. Парень отметил для себя аккуратность его форм и ухоженность, прежде чем взял в рот полувозбуждённый орган. Беловолосый громко ахнул и прикрыл глаза от поглотившего его блаженства. Хэйдзо, вероятно, занимался этим впервые, но то, как он старался ради своего любовника, усердно прятал зубы и нежно водил горячими ладонями по белоснежным бедрам, определенно делало его достойным похвалы. Поймав ритм, он постепенно набирал скорость, выбивая из Кадзухи все более громкие вздохи. Хэйдзо был несказанно рад слышать от него нечто подобное, и потому стал лишь усерднее ласкать его своим горячим ртом, поглаживая напряженный живот свободной рукой, пока не услышал первый откровенный стон удовольствия. Он тут же отстранился, намеренно не доводя начатое до конца. Хотелось оставить все самые волнующие ощущения на потом, чтобы испытать их вместе с любимым человеком.       Хэйдзо сел на колени, пристраиваясь меж разведенных ног беловолосого парня. Немного растерянный, он замер, любуясь телом под собой, а потом потянулся в карман за небольшим флаконом смазки, специально подготовленным сегодня. С трудом вынул пробку не слушающимися его руками, вылил немного на палец и осторожно погрузил его в расслабленное нутро. Кадзуха поморщился от неприятных ощущений, но ничего не сказал. Его с головой укутала нестерпимая усталость, и потому сейчас хотелось просто довериться этому симпатичному мальчишке и плыть по течению, пока волна не вынесет его на берег. Однако вскоре целый вал удовольствия накрывает его с головой, заставляя вернуться в реальность и, широко распахнув глаза, ахнуть непривычно-высоким голосом. Каэдэхара поймал на себе довольный взгляд изумрудных глаз Хэйдзо, который настойчиво массировал чувствительную точку внутри уже несколькими пальцами. Парень выглядел так, словно он сейчас очень гордился старательно проделанной работой, а Кадзуха потянул его за плечи к себе и вновь простонал, представляя, что он почувствует, когда тот сам войдет в него.       — Вставь уже, — нетерпеливо взмолил он, впервые за вечер проявляя хоть какую-то инициативу.       — Конечно, — выдохнул Хэйдзо совсем рядом с его лицом, непозволительно-долго глядя на приоткрытые мокрые губы и не решаясь к ним прикоснуться. Он быстро стянул с себя одежду и, немного дрожа от волнения, вошел одним плавным движением, простонав с Кадзухой в унисон.       Хэйдзо никак не ожидал услышать собственный голос, и в изумлении закрыл рот обеими руками. Эти ощущения нельзя было даже близко ставить по красочности с самоудовлетворением. Он старался прийти в себя и, раскрыв зажмуренные до этого глаза, увидел перед собой едва заметно улыбающегося Кадзуху. Кажется, его это тронуло. Все внимание Хэйдзо вновь оказалось обращено на старшего. Ухмыльнувшись в ответ, он взял его обернутые в бинты руки и прижал к полу, после чего сделал первый осторожный толчок, стараясь не причинить ни крупицы боли и постепенно обретая всё бóльшую уверенность с каждым новым сладким стоном, доносившимся из прекрасных уст его разгоряченного и явно кайфующего любовника. Последний же выглядел сейчас особенно дурманяще: ресницы наполовину прикрывали затуманенный взгляд, белые волосы беспорядочно растекались по татами и цеплялись за мокрое, раскрасневшееся лицо, не выражавшее сейчас никаких тревог, но абсолютное блаженство.       Шумно вздыхая и иногда срываясь на стоны, парни двигались навстречу друг другу, быстро набирая темп и наполняя крохотную допросную комнатушку самыми неприличными звуками. Ощущений было так много — и все они были необычайно-прекрасными — что Хэйдзо даже показалось, будто он в любой момент может сойти с ума. Напряжение внизу распространялось горячими волнами удовольствия по всему телу, которые, достигая груди, заставляли трепещущее сердце биться до боли часто. И юноша с надеждой и страхом заглядывает в красивое, излюбленное лицо, милые, добрые глаза, на безупречную чистоту которых пролили чернила страсти. Ему кажется, будто Кадзуха его не замечает, будто он с головой ушел в мысли, отдался собственным чувствам, кому или чему угодно, но не ему. Хэйдзо невесомо касается горячей щеки кончиками пальцев, привлекая к себе внимание, и Кадзуха со стоном отзывается, смотрит в чужие бездонные, взволнованные глаза, но еще не совсем понимает, чего от него хотят.       Хэйдзо открывает рот, собираясь что-то сказать, но отчего-то медлит, сглатывает и пробует сказать снова, задыхаясь и смотря уже не в глаза, а будто бы сквозь них.       — Скажи мне, Кадзуха. Быть может, есть такая возможность, что я тебе хоть сколько-нибудь симпатичен? Быть может, у тебя найдется хоть крохотное местечко для меня?       На пару мгновений беловолосый весь замирает, даже не дыша. Наконец он в полной мере осознает происходящее, качает головой и отводит взгляд.       — Прости…       …Единственное слово, способное ранить сильнее, чем мусо но хитотати.       — Ясно, — голос Хэйдзо задрожал, но сам он всеми силами старался не подавать виду, что, на самом деле, весь его внутренний мир сейчас окончательно и бесповоротно рушится, словно нечто хрупкое с размаху бросили в стену, — Глупо было на что-то надеяться. Я всегда наблюдал за тобой из тени Томо, нашего общего друга, — Хэйдзо вспоминает осень, кленовый перелесок и собственную детскую наивность, страх, чью-то смерть, снова страх и следующее за ним мнимое спокойствие, влечение, любовь, — Я рад тому, что хотя бы сейчас мы близки, пускай и временно. Я рад, что ты меня не шлешь куда подальше, — Он с трудом выдавливает из себя слова, сглатывает всхлипы и, натягивая маску невозмутимого детектива, усмехается, — спасибо тебе за всё.       Взгляд снова касается алых губ, но Хейдзо лишь неловко целует их самый краешек, тут же соскальзывая вниз по холодной щеке и стыдливо утыкаясь в шею. Он больше не держит чужие запястья, вместо этого просто упирается в пол по обе стороны от бледного лица.       «Черт. Возьми себя в руки, тряпка. Ты же сам этого хотел. Ты же знал, что именно так все и будет.»       Старательно подавляя в себе раздирающие изнутри чувства, Хэйдзо накрывает собой обомлевшего парня, гладит, обхватывает руками, почти обнимает его, всхлипывает от осознания, что это последний раз, когда он так к кому-то прикасается, что восход солнца сотрет из его истории эту ночь, а из летописей Инадзумы — его самого. Но физическое удовольствие дарует ему столь желанное теперь забвение, и Хэйдзо, измотанный и запыхавшийся, падает на татами рядом. Смотрит в низкий, гнетущий потолок, прерывисто дышит и больше не пытается прикоснуться к Кадзухе или заговорить с ним. Время остановилось. Времени не существует. Мира не существует, значит, не существует и его самого.       А Каэдэхара смотрит на него опечаленно, лежит, придавленный грузом непоправимой вины и почти не дышит. И так продолжается бесконечно-долго, пока, словно на закате времен, перед самым концом света, Хэйдзо не решается подняться на ноги и одеться.       — Прости, что все так затянулось. Я только допишу и сразу отведу тебя домой… к моей семье, — он садится за стол и берет в руки кисть, слишком долго окунает ее в тушь, пытается абстрагироваться от пережитого сегодня и наконец принимается за письмо, выводя изящный заголовок «протокол допроса». Пишет бережно и осторожно, но Кадзуха наблюдает за ним пристально, взволнованно, замечает дрожь на покрасневших губах, размытые тени на лице, поблекшие волосы, вздутые вены на руке, подпертой под тяжелый лоб. А потом до ушей доносится всхлип, и Хэйдзо комкает лист с расплывшейся от влаги тушью, берет чистый, и все начинается заново. Кадзуха незаметно подходит к нему, бережно касается плеча, шепчет многократные извинения и лишь сейчас в полной мере осознает, насколько жестоко с его стороны было позволить себе близость с человеком, чтобы потом отвергнуть его скромную просьбу принять его в своей жизни. Но Хэйдзо его не слышит, только утыкается лицом в ладони, царапает ногтями тонкую кожу лба до белых полос и, падая на стол, рыдает вслух.       — Уходи. Ночью никто не увидит. Ты можешь сбежать, — слова давались ему с большим трудом, но Хэйдзо чувствовал, что должен был сказать это еще в самом начале, — Проживи счастливую жизнь… за меня и за Томо. Кадзуха не верил услышанному. Он не мог отказаться от своих слов, но все его нутро сейчас оживилось, запротестовало, призывало к немедленному действию. Но как именно он должен сейчас поступить?       — А я… я как-нибудь выкручусь. Мне это не впервой.       Говоря это, Хэйдзо как никто другой понимал, что за организацию побега арестованного его ждет публичная казнь. И никто с ним церемониться не станет — его коллегам есть, что припомнить во время суда.       — Что ты, что ты… мы можем уйти вместе, — неожиданно для самого себя предложил Кадзуха, но позже мысль оказалась подтверждена его чутким сердцем: милосердие всегда является лучшим выходом, — Я знаю немало мест, где ты сможешь найти новый дом.       — У меня здесь пожилые родители… они живут в основном за счет моего дохода, я не могу их подвести…       — Это совсем не проблема. Я могу попросить капитана Бэй Доу привозить им средства в конверте. Или же ты сам сможешь их навещать, если захочешь. Нашу контрабанду еще ни разу здесь не ловили, — он мягко усмехнулся и потрепал его по голове. Хэйдзо немного притих, обдумывая предложение, а потом поднял на него полный надежды взгляд, и Кадзуха, улыбаясь, ответил ему: «Собирайся. Алькор у побережья Надзути. Если уйдем сейчас, успеем еще до полудня».       Значило ли это, что Кадзуха дает ему шанс показать себя? Или же это был шанс для самого Кадзухи преодолеть себя и справиться с болью утраты, грызущей его уже многие годы? Они оба еще не знали ответа на поставленный вопрос, но кое-что было предельно ясно — теперь все будет по-другому. Единые этой мыслью, они бежали вдоль золотистого пляжа с разноцветными гэта в руках, единые с ветром и свободные как никогда. Им только предстояло открыться друг другу. Первый рассвет на Южном Кресте подскажет ответ на этот вопрос, а может и откроет для беглеца и бывшего детектива новую жизнь, полную ярких красок, неповторимых чувств, очередных побегов от обязательств, и, конечно же, проведенных вместе незабываемых ночей. А на утро генерал Кудзё обнаружит у порога лишь связку ключей, жетон со знаком Тэнрё и исписанный поперек пергамент.

«Простите за все!»