А Шуре было заебись

Саше хочется бить посуду. Саше хочется кричать. Саше хочется молиться, а в СССР бога нет. Миша смотрит грустно, почти жалостливо. Лучше бы не смотрел. А в СССР Александра Романова нет. На дворе, почему-то тысяча девятьсот шестьдесят седьмой. У, почему-то, всё ещё зима сорок третьего. Ему это снится. Он всё ещё там, один. Там всё ещё холодно и кровь везде – своя, чужая. Там всё ещё страшно. Он просто пытается понять Саша пытается проснуться. Саша глотает всю пачку обезбола и запивает горьким чёрным чаем. Лежит на полу, смотрит в пустоту и всё ещё не просыпается. Наскоро вызванная медсестра что-то говорит. Кто-то что-то говорит. Почему ничего не меняется? Саша так больше не может. Саша устал жить ощущением сна. А Миша на него больше не смотрит – брезгует. Он сам бы не себя не смотрел. Отвратительное, наверное, зрелище. Тошнотворное. Александру было бы стыдно, Невскому было бы всё равно, а Шуре было весело. Им всем было больно, а Шуре было заебись. Теперь Миша мог кричать часами, бить посуду, а ему было плевать. У него теперь тоже другие проблемы. А потом Миша плачет и тут бы начать вину испытывать, но совести у Шуры тоже нет. Зато есть кокаин. Любимый чайник летит в стену, Миша в ярости, Миша плачет, а Шуре поебать, у него закладка в оторванном куске обоев. Саша всё ещё не может проснуться