серёжа угас

ваня смотрит на серёжу и не понимает, в кого тот превратился. когда его сердце стало промокаемой тряпкой, а вместо пошлой дерзости в глазах осколки битого стекла? когда вороны схватили его за крылья и задушили похмельным отчаянием? когда из жгучей костром любви его чувства превратились в гнилой запах недельного и, возможно, теперь уже пожизненного одиночества? он не знал ответа. бросая смущенные, изучающие взгляды на будто неизвестного ему парня с заблюренной пиксельной маской вместо лица и потухшими угольками годовалой жалости к самому себе вместо души, отчаянно пытался понять, когда свет встретил тьму, когда инь и янь смешались в единое целое, став непонятной безжизненной серой массой. крики о помощи в пустоту разбивались о скалистую улыбку в призыве показать, что все х-о-р-о-ш-о. что обветренные губы цвета запёкшейся крови на детских коленках - это нормально. что мутная пелена на глазах и радужка не коричневая, а бесцветно-серая, - это в порядке вещей. что ногти, изгрызанные почти до кутикул, что засохшие беспорядочно сгустки красного на кончиках пальцев - это то, что должно быть. тело в черной краске и въевшейся пыли - хотел побыть художником-импрессионистом, но всё, что так старательно выводили его руки, были мольбы о смерти на стенах общежития, на чьей-то машине, на своей коже. и ваня видит эту непоколебимую сломанность в его косых взглядах из-под всё таких же длинных ресниц. понимает, что сломал мальчика с когда-то по-весеннему чистой и искренней улыбкой, сделав из него э.т.о, и ему не жаль от слова совсем. потому что идеализированного обществом счастья не существует. сломаны мы все, просто кого-то не доломали, не прошлись армейским каблуком по хрупкому наивному позвоночнику. но бессмертных может помочь. он наденет свои военные сапоги и доломает тряпичное сердце серёжи сильнее, разорвет на матерчатые куски и выкинет куда-нибудь в лесное озеро, чтобы намокало и тонуло безвозвратно. потому что серёжа пешков сломал его первым.