Крест Крис

В скромном загородном домике поздней ночью горел свет. Телевизор вещал о политике и новых хлопьях для завтрака, недовольно шипел закипевший чайник, над ванной сушилась выстиранная одежда. В ванне лежало тело. На кухне вовсю хозяйничала девчонка лет шестнадцати, рыская по шкафам в поисках чего-то съестного. На стол летело всё, что только можно было найти. Недоеденный затвердевший батон, древняя колбаса, скисший творог из чертог холодильника, сырое мясо из морозилки, бутылка молока и десяток яиц... полусгнившая капуста с нижней полки... сухарики из шкафа для посуды... алкоголь. Много. Девочка оглядела результат своих трудов, сняла злополучный чайник и выключила телевизор. В домике воцарилась тишина. Кап. Кап. Кап. Кровь медленно стекала по изуродованному лицу, собираясь в капли и падая на пол с кончиков пальцев правой руки, безвольно повисшей вне ванны. Мужчина лет пятидесяти, полный, уже лысеющий, с круглым красным лицом и замечательными седыми усами. Череп был пробит молотком, что и положило конец его жалкой, бессмысленной жизни, которой даже он сам не дорожил, руки изрезаны и исцарапаны в ходе борьбы, ведь он сопротивлялся, хотя и не имел причины для этого, на груди красовался кроваво-красный крест, кожа была вспорота ножом аккуратно, так, чтобы от обилия крови картинка не разлилась по грязной футболке, а оставалась ясной и четкой. Крест. На кухне между тем тишина нарушилась тихим шепотом, который мог бы даже звучать жутко при желании испугаться. — Óтче на́ш, И́же еси́ на небесе́х... Тонкие девчачьи пальцы были переплетены между собой в диком морском узле, серые глаза благоговейно закрыты, бледные искусанные губы едва шевелились, так, чтобы только можно было едва-едва различить слова. — ...на́ш насу́щный да́ждь на́м дне́сь... На бледном, треугольном, как у птички, детском лице отображалась умилительная серьезность, с какой обычно малыши рисуют маме открытку на день рождения или наказывают игрушки за непослушание. Любой праведник, видевший молившегося ребенка, разумеется, узнал бы это выражение. — ...и не введи́ на́с во искуше́ние, но изба́ви на́с от лука́ваго. Молитва закончилась, и малютка наконец открыла глаза. Аккуратно поправила выбившуюся прядь обычно послушных русых волос, позволила себе улыбнуться и крикнула в сторону ванной: — Спасибо за ужин! Ей, разумеется, никто не ответил, но девчонку это не особо и взволновало. Она резво избавилась от упаковки и впилась зубами в долгожданную пищу, не особо разбирая, что именно и с чем ест. Спустя час трапеза была завершена, и порядочно пьяный, а оттого шатающийся, словно на корабле во время шторма, ребенок поднялся из-за стола. Однако дело было не закончено, и несмотря на то, что все, чего хотелось девочке, это лечь и заснуть, она не могла повести себя так легкомысленно. Поэтому остатки еды, которые не влезли в нее сейчас, оказались в школьном портфеле, в котором, впрочем, не было ничего, связанного со школой, а недопитый спирт, которого, благо, было в избытке, очутился на всех поверхностях. Над телом она перевернула целую бутылку палёной водки, и в серых полуприкрытых от пьянства глазах мелькнуло сожаление об упущенноем питье. Девочка сняла со змеевика ещё влажную, но уже достаточно сухую для нее одежду, накинула на плечо рюкзак, отошла в коридор и низко поклонилась в благодарность. Открыла дверь и вышла. Бросила на пол спичку. И аккуратно закрыла дверь за собой. Соседи, дом которых стоял достаточно далеко, чтобы они не услышали криков и хруста проломившегося черепа, разумеется, заметят пожар только тогда, когда пламя будет стрекотать и шипеть, угрожая добраться до их дома. Разумеется, они вызовут пожарных. Разумеется, те опоздают. Разумеется, труп сгорит. Так было всегда и так будет всегда. Девочка мягко улыбнулась своим мыслям, пиная подвернувшуюся под ноги банку из-под пива. Она сейчас так пьяна... может, не стоит разгуливать по деревенским улицам в такое время в таком виде? Хотя... девочка оглянулась, однако на дороге не было никого. Её никто не заметит. Так тоже было всегда. Она шла долго, с блаженной улыбкой на все лицо и затуманившимся взглядом, чуть качаясь из стороны в сторону, обычно бледные щеки, покрытые очаровательными веснушками, сейчас чуть раскраснелись от холода и выпитого алкоголя. Куда бы ей податься? После двухчасовой прогулки вдоль шоссе, когда мысли уже начали проясняться благодаря вылитой в глотку и на голову холодной воде, девочка с изумлением услышала шаги. За ней кто-то шел. И это несколько напрягало. Она едва успела обернуться, когда на нее буквально налетел грузный полупьяный мужчина крайне подозрительной наружности. Мужчина был, как уже упоминалось, также как и девочка пьян, а оттого смел, кроме того, за свои тридцать с небольшим лет у него уже имелся приличный опыт в тех делах, которые обычно считаются гнусными и аморальными, ни его, ни её это не беспокоило. У нее были свои нравственные установки, ему до них просто не было дела. Мужчина промычал что-то нечленораздельное, и у горла девочки блеснуло лезвие ножа. Она лишь подняла на нападавшего большие серые глаза и тихо произнесла: — Да простит тебя Господь. Когда мужчина с тихим хрипом поднял на нее глаза, уже отчаявшись победить или хотя бы встать, он не видел обычного ребенка, нет. Перед ним стоял ангел. Прекрасный, чистый ангел, чьим нимбом была полная луна, а крыльями – звёзды. Ангел наклонился к нему, и его огненное дыхание опалило грешника. Стоило ли надеяться на милосердие? А явилось бы сохранение его жизни сейчас милосердием? Мужчина сипло выдохнул, чувствуя, как к горлу подбирается кровь, и, уже смиряясь с неизбежным уходом, спросил: — Кто... ты? Ответ был тих и ясен: — Меня зовут Крис. И он закрыл глаза, уповая на Божие спасение. Крис аккуратно поправила чужие, слипшиеся от крови волосы, глядя на белоснежное детское лицо, по которому тоненько струились слезы и все та же кровь. Красиво. Кажется, будто малыш спит. Девочка нежно прикоснулась к уже остывшему лбу губами и, отстранясь, вновь переплела пальцы и закрыла глаза. — Господи, помилуй нас, на Тя бо уповахом... Часы пробили полночь. Дом, полный истинного счастья, засыпал. Спит папа, осевший на пол в коридоре после меткого удара ложкой для обуви в висок, спит мама, распластавшаяся на полу в кухне с ножом в груди, спит сестрёнка, свернувшись калачиком в углу и не успев закрыть голову руками, и, наконец, спит малыш. Когда он заснул, его глаза были открыты, и Крис пришлось помочь их ему закрыть. — ...не прогневайся на ны зело, ниже помяни беззаконий наших... Пускай ночью мало что можно разглядеть, но Крис признает, что малыш очень красив. Без зазрения совести она может сказать, что он прекрасен. Прекрасны его белокурые волосы, прекрасны его голубые глаза, прекрасны его рассыпанные по носу веснушки и острый курносый нос, прекрасны пухлые губы и острый подбородок... даже несмотря на то, что его прелестное личико было изуродовано, а глаза сейчас закрыты, Крис как будто наяву вновь видит его милые черты. — ...но призри и ныне яко благоутробен, и избави ны от враг наших... В детской комнате размеренно тикают часы. Плюшевые игрушки молча сторожат вечный сон своего хозяина, куклы благословят сон хозяйки. В этом доме очень мало спиртного, поэтому Крис пришлось использовать как воспламенитель все огнеопасные аэрозоли, что она только сумеет найти. Придется пустить в ход старые запасы алкоголя. Но это ничего. Сейчас все, что занимает праведницу – это молитва. По дому разносилась благословенная молитва. — ...Ты бо еси Бог наш, и мы людие Твои, вси дела руку Твоею, и имя Твое призываем... Крис замерла, готовясь зажечь спичку. Да будет благословлен этот дом и все его обитатели. Да будет благословлен род человеческий. — Аминь.