Последний взмах крыла бабочки

      Бабочки.       Прекрасные создания, что своим существованием приносят в этот мир красоту. Бабочка для многих является символом бессмертия, перерождения. Она дает надежду на то, что после смерти есть шанс переродиться, прожить еще одну жизнь и исправить совершенные ошибки. На своем примере показывает, что даже отвратительная гусеница может стать прекрасной бабочкой.       Для Хёнджина бабочки — символ смерти. Он каждый день, на протяжении месяца, убеждается в том, что бабочки на самом деле олицетворяют далеко не бессмертие. Не те, что щекочут своими крыльями его внутренности. Это щекочущее чувство вызывает рвотные рефлексы, когда бабочки пробираются по гортани, цепляются своими тоненькими лапками и карабкаются на свободу. Когда они своими крыльями задевают его легкие и желудок, Хёнджин хочет вспороть себе живот, чтобы эти твари вылетели, избавили его от своего присутствия и позволили наконец жить спокойно.       Дети неоднократно задавались вопросом: а какая на вкус пыльца бабочек? Они ловили этих насекомых, трогали их крылья и тянули пальцы в рот, чтобы утолить свое любопытство. Хёнджин не знает, какая на вкус пыльца бабочек для этих детей, но для него она горькая, с привкусом крови и соленая от слез.       Даже сейчас, когда рот наполняется кровью, которую он сплевывает в унитаз вместе с едва живыми бабочками, что еще цепляются за жизнь и пытаются как-то взлететь, он чувствует не вкус крови, а горечь пыльцы, что хрустит на зубах и неприятным налетом оседает на языке и покрывает нёбо. Хёнджин с ненавистью смотрит на плавающих в унитазе маленьких бабочек, чьи голубые крылья потемнели и потяжелели от крови. Они меньше, чем ногтевая пластина Хёнджина, кажутся такими хрупкими, такими беспомощными, но он ненавидит этих созданий. Он ненавидит их за то, что они заставляют его страдать, за то, что они убивают его, отравляют организм и пожирают изнутри внутренности.       Хёнджин без капли жалости нажимает на кнопку, спуская воду и окончательно лишая бабочек надежды на жизнь. Он наблюдает за тем, как они исчезают в трубах канализации, и ему чудится, что он видит их отчаянные попытки спастись. Хёнджин не уверен, что это действительно так, но перед глазами явственно вырисовывается картинка того, как бабочки шевелят лапками, пытаются взмахнуть тяжелыми, поврежденными крыльями и взлететь, спастись и прожить еще хотя бы пару минут. И ему на мгновение их даже жаль, пока сквозь эту картинку не проступает боль в районе солнечного сплетения и где-то в животе. Вся жалость тут же испаряется, оставляя после себя лишь равнодушие и легкую неприязнь. Сейчас, когда он вымучен и морально, и физически, он не может чувствовать чего-то большего.       — Хёнджин, ты как? — Из-за двери доносится голос Минхо. Друг робко скребет по дверной коробке, не решаясь зайти внутрь, хоть и видит, что не заперто. Минхо всегда был понимающим и относился к Хёнджину, как к младшему брату, за что сам Хёнджин ему очень благодарен. С Минхо можно поговорить на любую тему, даже самую личную, и получить нужную поддержку, тогда как с родителями Хёнджин такого себе позволить не может. Слишком стыдно подойти к матери и сказать, что он влюблен в парня, так еще и невзаимно, отчего умирает.       Хёнджин быстро умывается холодной водой, полощет рот, пытаясь избавиться от вкуса крови и пыльцы бабочек. В зеркале он видит свое измученное, бледное лицо и думает о том, что ему очень хочется спать. Даже несмотря на то, что он ложится в девять и встает в семь, ему этого все равно не хватает.       — Хёнджин? — В голосе Минхо появляются испуганные нотки, которые лезвием проходятся по сердцу. Хёнджину неприятно, что он заставляет близких людей переживать за него, беспокоиться и находиться в напряжении из-за того, что он так неудачно влюбился. И пусть люди говорят, что любовь не выбирают, что сердцу не прикажешь, в кого влюбляться, а в кого нет, но Хёнджин убежден, что человек способен контролировать свои эмоции, как способен и контролировать любовь. Но почему-то он не справился с этим контролем, почему-то его сердце замирает каждый раз, когда он видит широкую улыбку и россыпь веснушек на смуглой коже. Почему-то внутри него рождаются бабочки, которые ищут пропитание и сжирают его изнутри.       — Все в порядке. — Хёнджин аккуратно открывает дверь, позволяя Минхо отойти в сторону и позволить ему выйти. Друг печальным, сочувствующим взглядом осматривает Хёнджина и, сжав губы в тонкую полоску, натянуто улыбается. Он старается не показывать своей реакцией то, насколько плохо Хёнджин выглядит со стороны.       — Кхм, ну, раз так, тогда пошли дальше играть? — Минхо смущенно откашливается, голос его имеет вопросительную интонацию, хотя он подразумевал утверждение. Хёнджин лишь кивает и первым идет в гостиную, где на полу валяются джойстики, стоят тарелки с чипсами, а на телевизоре до сих пор мигает «GAME OVER», оповещающий о проигрыше Хёнджина.

🦋🦋🦋

      — Ты точно можешь учиться дальше? Может, тебе стоит сходить к ректору и объяснить ему ситуацию? — Минхо идет позади Хёнджина, пытается всеми силами отправить его домой, лишь бы он не появлялся в университете. Он не хочет, чтобы болезнь Хёнджина прогрессировала, чтобы бабочек становилось все больше. Минхо не знает, сколько бабочек рождается внутри друга, но знает лишь, что в большом количестве они за несколько недель сожрут все внутренности Хёнджина и доберутся до сердца.       — Все нормально, Минхо. — Хёнджин тяжело вздыхает. Он понимает переживания друга, он знает, что каждый взгляд, каждое мимолетное столкновение порождает внутри бабочек. И Хёнджин с радостью пошел бы на ковер к ректору, показал бы все нужные справки и заключения врачей, но он не может. Он просто не в силах лишить себя возможности наблюдать со стороны, выискивать среди толпы знакомый силуэт. И пусть это его убивает, но оно кажется жизненно необходимым. Словно бы каждый взгляд позволяет ему сделать вдох, заставляет его сердце биться.       — Но, Хёнджин, вспомни, что тебе говорил врач! — Срывается на слабый крик Минхо, отчаявшийся достучаться до разума друга. У него пальцы сводит от желания схватить парня за руку, уволочь обратно домой и запереть на все замки. У него все внутри сжимается только от одной мысли, что, только зайдя в аудиторию, внутри Хёнджина родится еще одна бабочка. А сколько таких родится за два часа пары?! А за весь учебный день?!       Минхо холодеет от ужаса, перед глазами появляется мутная пелена слез, сквозь которую мелькают картинки того, как однажды Хёнджин при нем откашливал бабочек вместе с кровью. Минхо на всю жизнь запомнил картину того, как по подбородку и рукам стекала кровь, а за губы цеплялись тоненькие лапки бабочек, которые расправляли свои крылья, словно собирались взлететь, но безвольно падали на землю и ладони. Минхо до сих пор перед глазами видит бабочку, чьи крылья были порваны, заляпаны кровью, но она все равно пыталась взлететь. Она ползала по ладони Хёнджина, дергала крыльями, но безуспешно. Она шевелила усиками, между которых тянулась тоненькая ниточка красной слюны.       Минхо не замечает застывшего Хёнджина. Парень стоит в нескольких шагах от друга и сморит в одну точку. Слова Минхо заставили внутри что-то оборваться. Вспомнить слова врача? Хёнджин так старательно их забывал, убеждал себя, что все это не правда, что это просто дурной сон. И Минхо сейчас заставил Хёнджина вернуться на пару месяцев назад, когда бабочек стало так много, что Хёнджин впервые откашливал их с кровью.        « — Болезнь прогрессирует слишком быстро. Вы говорили, что все началось лишь месяц назад, но по анализам можно сделать выводы, будто вы больны уже несколько месяцев.       — Насколько все плохо?       — При лучшем исходе, я могу дать вам полгода. Восемь месяцев максимум.»       Восемь месяцев. С того дня прошло уже три. Но Хёнджин уверен, у него осталось намного меньше, чем предсказывал ему врач. Из той брошюрки, что ему вручили после приема, он узнал симптомы, сопровождающую каждую из трех стадий болезни. И сейчас он все чаще обнаруживает у себя признаки именно третьей стадии.       — Хёнджин, пожалуйста… — На грани слышимости шепчет Минхо, прижимая ладони к лицу и сдерживая выступившие слезы. Только от одного воспоминания откашливающего бабочек Хёнджина ему стало дурно. К горлу подступил едкий комок, глаза защипало от слез, а в висках неприятно затянуло.       Хёнджин продолжает стоять и смотреть в одну точку. В ушах белый шум, а перед глазами черная пелена. Он даже не замечает, как Минхо постепенно успокоился и теперь трясет его за плечо, пытаясь вернуть в реальный мир.       Пять месяцев. Нет, меньше. Может, месяца три, может четыре. Ужасно мало. Он ведь даже пожить еще не успел.       «Умирать… Я не хочу умирать! Нет! Нет! Нет! Я не…»       — Я не хочу умирать! — Кричит Хёнджин, оседая на корточки и хватаясь за голову, пугая Минхо. Тот растеряно осматривается, словно ищет в прохожих поддержки, а потом падает перед другом на колени, обнимая и покачиваясь, словно мама, что пытается успокоить свое плачущее дитя.       Хёнджин продолжает тараторить «я не хочу умирать», рыдая Минхо в плечо и вцепившись пальцами в ткань рубашки на спине. Мимо них проходят люди, огладываются, и на их лицах можно прочесть самые разные эмоции — от непонимания до раздражения.       — Джинни, пошли домой. — Шепчет Минхо, вставая, и тянет за собой Хёнджина, который совершенно не сопротивляется. Он послушно встает и позволяет другу вести его обратно домой.

🦋🦋🦋

      Шумно. Хёнджин не знает, каким ветром его занесло на эту вечеринку. Он не любит шумные компании, не любит алкоголь и громкую музыку. Он не понимает, почему согласился на предложение Джисона, который являлся его одногруппником и с которым они не особо общались. Просто в какой-то момент его переклинило, в голове осталась лишь одна мысль, не дававшая покоя.       Минхо отговаривал Хёнджина, просил остаться дома, пытался дозваться до здравого смысла друга, но Хёнджин не слушал. В его голове был лишь Джисон, который заговорчески шептал: «Там будет Феликс». Все, большего ему и не надо было. В голове сразу же все перемкнуло, сосредоточилось лишь на этой фразе, что от него совершенно ускользнул тот факт, какой едкой, неприятной была улыбка Джисона, какая насмешка плескалась в глазах.       И даже сейчас, сидя на диванчике в отдалении ото всех и держа в руках пластиковый стаканчик с какой-то мешаниной из водки, сока и чего-то еще, он не может уловить в воспоминаниях эти улыбки, смешки. Они до сих пор ускользают от него.       — Чего такая прелесть грустит в одиночестве? — Хёнджин вздрагивает от голоса, раздавшегося слишком близко к уху. Отодвинувшись и повернув голову, он сталкивается носами с Феликсом, что смотрит на него пьяными глазами, широко улыбается и оценивает взглядом.       Хёнджин впервые видит Феликса пьяным. Курящим видел, избитым в очередной драке видел, но пьяным никогда. И от вида нетрезвого Феликса, с дикими глазами и какой-то плотоядной улыбкой ему становится страшно. Но даже так, даже с сжимающимися от страха внутренностями, внутри все равно появляются бабочки, что расправляют свои крылья и начинают метаться из стороны в сторону.       — Расслабься, принцесса. Я пока не кусаюсь. — Феликс придвигается ближе и выдыхает запах алкоголя в чужое лицо. Хёнджин морщится, пытается отодвинуться, но натыкается на спинку дивана, оказываясь зажатым между ней и Феликсом.       — Покажешь мне своих бабочек? — Дыхание чувствуется на губах, оно обжигает. Внутри Хёнджина все холодеет от этих слов. В голове становится пусто-пусто, сердце, кажется, пропускает удар и падает куда-то в пятки, а может ниже.       «Знает. Он знает!»       Внутри все обрывается. Феликс знает и не любит. Феликс знает и сейчас издевается над ним, насмехается. Разум проясняется, сразу же становятся заметны эта едкая улыбочка Джисона и не предвещающие ничего хорошего взгляды. Сейчас, когда его губы накрывают чужие, когда зубы больно сжимают нижнюю губу и прокусывают до крови, все стало понятно. И от этого становится настолько страшно, что все внешние воздействия не замечаются совсем. Они остаются не замеченными до тех пор, пока его не укладывают на стол.       Хёнджин чувствует, как его руки прижимают к столу, но это делает точно не Феликс. Крик застревает в горле, слезы стекают по вискам, затекают в уши и мочат волосы. Он с ужасом наблюдает за тем, как Феликс снимает с него штаны, как что-то говорит рядом стоящему парню, который в ответ кивает и смеется. Хёнджин не слышит, что он говорит, и от этого страшнее еще больше, от этого внутри все трескается и крошится.       — Малыш, ты же любишь меня, да? — Феликс наклоняется, вжимается в Хёнджина своим стояком и ведет носом по влажной щеке. — Ты же позволишь мне трахнуть себя, раз любишь?       Хёнджин отчаянно мотает головой, пытается вырваться, пинаться ногами, но это не имеет никакого эффекта. Руки, что удерживают его за запястья, сильнее и выворачивают ему конечности до боли, словно намереваясь сломать. А ноги перехватывает Феликс, цепляется пальцами за лодыжки и закидывает себе на плечи.       — Остановись! Пожалуйста, не делай этого! — Кричит Хёнджин, когда чувствует сухие пальцы возле входа. Он надеется, что его действительно послушают, что все это тупой розыгрыш или просто страшный сон. Но пальцы никуда не исчезают, наоборот, пытаются протолкнуться внутрь.       Дикая боль пронзает все тело, когда Феликс вталкивает сразу два пальца. Хёнджин кричит и вновь пытается вырваться. По лицу прилетает пощечина, правую щеку обжигает. Откуда-то слышится дикий ржач, присвистывания и просьбы поскорее «засадить шлюхе по самые яйца». Хёнджин рыдает, продолжает умолять остановиться. Ему больно смотреть в лицо Феликсу. Ему больно видеть на лице, которое для него красивее всего в этом мире, едкую насмешку и дикое удовольствие от происходящего.       Хёнджин кричит до хрипоты, когда внутрь насухую входит член. Феликс действовал нетерпеливо, особого внимания растяжке не уделил. Хёнджин хочет отвернуться в сторону, не хочет ни на кого смотреть, но не может. Куда бы он не повернулся, везде стоят люди, снимающие происходящее на телефоны, смеющиеся и получающие удовольствие.       Хёнджин чувствует, как по ягодицам стекает что-то теплое, что член внутри начинает двигаться свободнее. Феликс наращивает темп, продолжает держать ноги Хёнджина на плечах, хотя парень уже даже не сопротивляется. Хёнджин отчаялся, смирился и теперь стеклянными глазами смотрит в потолок. По вискам все еще стекают слезы, но он их не замечает. Он лишь кривит губы, когда чувствует, что внутри, не смотря на все происходящее, продолжают рождаться бабочки. Их так много, что становится тесно. Они карабкаются по гортани. Хёнджин успевает только повернуть голову, чтобы не захлебнуться кровью и бабочками.       Отовсюду раздаются непонятного рода звуки, когда на стол выплескивается кровь, среди которой ползают бабочки. Они расползаются в стороны, шевелят тяжелыми крыльями и усиками. Хёнджин не видит, с каким испугом окружающие смотрят на эту багровую лужу, на этих маленьких бабочек. Он не чувствует, что Феликс выходит из него, как его отпускают. Он пустым взглядом смотрит на маленькую голубую бабочку, что поднимает чистые голубые крылышки с тоненькой полосой белой окантовки, и смотрит на него в ответ своими черными глазами, шевеля усиками. Впервые в жизни Хёнджину кажется, что ничего прекраснее, чем эти создания, не существует в мире.

🦋🦋🦋

      Хёнджин не помнит ничего. Не помнит, как в уже пустую квартиру ворвался Минхо, как он с ужасом пытался нащупать дрожащими руками пульс, как тот вызывал скорую и заплетающимся языком объяснял, что случилось. В памяти отпечаталось только ужасное лицо Феликса, искаженное гримасой удовольствия от чужого жалкого вида, и прекрасная голубая бабочка.       Хёнджин часто сидит на диване в гостиной их с Минхо квартиры и смотрит в одну точку. Бабочки продолжают рождаться и сжирать его изнутри, продолжают щекотать его внутренности. На крики Минхо о том, что болезнь должна была отступить, врачи лишь тяжело вздыхали и говорили, что на последней стадии даже тот факт, что любовь прошла, ничего не поменяет. Спасением является только прием дорогостоящих препаратов, на которые они вряд ли смогут заработать, даже если будут работать двадцать пять часов в сутки восемь дней в неделю.       Минхо после данного известия погрузился в себя и словно бы забыл о существовании Хёнджина. Редко проводит с ним время, еще реже разговаривает. А Хёнджин и не против. Он будет только рад, если Минхо окончательно отдалится от него. Тогда ему будет не так больно после смерти Хёнджина.       Хёнджин продолжает ходить в университет, старается жить по-прежнему, но не получается. На него со всех сторон смотрят насмешливые глаза, в него тычут пальцами и тихо смеются за спиной. Хёнджин чувствует отвращение ко всем ним, ненавидит каждого и ненавидит себя. Ему противно от каждого прикосновения к себе, даже если касается собственная ладонь. Хочется содрать кожу, перегрызть запястья и вытащить вены, вырвать их из тела к чертям.       — Хёнджин! — Оклик доносится откуда-то из толпы за спиной. Хёнджин останавливается, но не поворачивается. Он собирался идти домой, не имел желания ни с кем разговаривать, но почему-то все равно остановился, даже узнав голос. От этого голоса в голове появляется туман, перед глазами мутнеет, а тело слабеет.       — Хёнджин, я хотел… — Хёнджин не слышит. Бабочки внутри начинают подозрительно копошится, их шевеление чувствуется где-то в легких. Тоненькие крылышки в опасной близости от…       По территории перед университетом разносится крик. Все смотрят на тело парня, лежащее на спине. Под футболкой видно копошение чего-то маленького. Ткань не выдерживает напора, рвется, и в небо взлетает сотня маленьких бабочек с нежно-голубыми крылышками.       Рядом с телом стоит парень, продолжающий держать протянутую руку. Он почти коснулся чужого плеча, но то ускользнуло вниз. Он хотел извиниться, хотел признать свою вину. Он готов был на коленях молить о прощении, ведь большего все равно сделать не сможет. Он думал, что все слухи, ходившие по университету, были ложью, но то, как из чужого рта вытекает кровь и высыпаются тела бабочек, увиденное лично, заставили осознать, ужаснуться своему поступку.       И сейчас у его ног лежит тело с разорванным животом и съеденным сердцем. По нему ползают бабочки, голубые крылья которых контрастируют с алой кровью, вытекающей из раны.       Где-то в толпе на колени упал другой парень, безмолвно рыдающий и чувствующий пустоту на душе… и то, как бабочки перестают щекотать внутренности. Они умерли, похоронив с собой любовь.