ПТСР как БДСМ

Ты открываешь окно в сизую, как надкрылья скарабея, ночь и дышишь в нее никотином. Твое тело пахнет блудом, потом здоровенного мужика, что ты притащил сегодня домой и слегка — голодом. За это я тебя и люблю — ты ебливая сука, которой всегда будет мало и которую не удовлетворит ни один мужик на свете. Тебя вообще не способен никто удовлетворить. Поэтому ты навсегда мой. Полностью и безраздельно. Ты прикрываешь свои до ангельского голубые глаза, — цвет небесных сфер — переступаешь босыми ногами на холодном полу, из задницы по бедру стекает смазка вперемешку со спермой. Твое тело прекрасно и отвратительно в такие моменты. Как и все в этой жизни, где красота соседствует с уродством, и чем больше проявляется одно, тем сильнее выпячивается другое. Внутрь. Растет, как раковая опухоль на жирных, здоровых клетках. Тело у тебя в самом деле идеальное: поджарое, длинноногое, выносливое. Неудивительно, что ты ебешься как машина. А вот что касается души — тут можно поспорить. Тебя растлили в четырнадцать. Это я хорошо помню, потому что мы с тобой, мой дорогой, как раз после этого и встретились. Кем ты был, когда мы познакомились? Зареванным, жалким мальчишкой, которого поимел отчим? Этого мудака я тоже помню — ничем не симпатичнее тех уродов, что ты притаскиваешь в дом, как щенков с улицы. Но смотреть, как ты имеешь их своей умелой задницей — удовольствие, от которого трудно отказаться. Тебе давно пора перешагнуть это и идти дальше, но ты цепляешься за это недо-ПТСР, моральную и душевную травму, оправдывая свою сучью натуру. Тебя трахнули, да, по малолетству и против твоей воли, но важно ведь не с чего началось, а чем закончится? Чем ты хочешь закончить, выбирай: СПИД, игла или окно? Лично мне кажется, что самое интересное, это окно — ни с чем не сравнимые ощущения, каких ты точно в жизни не испытаешь. До того, как твой череп расколется, как гнилой орех. Пока что ты выбираешь БДСМ над чувством собственного достоинства — что с тобой только ни делали, разве что не ссали на тебя, но не долог тот час, когда дойдет и до этого. Тебя же завел тот ролик, где парень, стоя на коленях на расстеленном полотенце, мочился на него. Член у него был шикарный, большой и рельефный, еще и эрегированный. Мне нравится, как ты отправляешь с каждой зарплаты деньги в приют для зверей. Честно. Так же, как ты не разговариваешь со своей матерью, которую уже пять лет как не видел, и которая скучает по тебе. Так же, как ты забыл про свою младшую сестру. По сути, это ведь обычная человеческая черта — быть человеком. Просто не все это признают. Кто-то запрещает себе думать о том, что стало бы куда проще, если бы помер брат, на лечение которого уходят все деньги. Если бы не родился ребенок — вот она думала, что родит ему сына, и их брак станет крепче, а нихуя — он как ходил налево, так и ходит. Только ночами она уже не одна, а с орущим младенцем. Круто, да? Кто-то запрещает себе маленькие радости жизни, например, мастурбацию перед сном, потому что это… Ну… Особенно если мужик дрочит на беременных баб или телок, которых имеют собаки. Собаки, да — доберманы с длинным розовым хером. Не всегда прям имеют — иногда просто лижут обмазанную сливками пизду. Как будто кому-то на этом свете пиздец как важно, на кого ты дрочишь. Как будто утром тебя не пустят в маршрутку, потому что ты передернул на гуро. И это не самое стремное, потому что есть целые каналы, где тысячи человек подписаны на детское порно — кто все эти люди? Возможно, это твой начальник, или чувак, который разносит корреспонденцию, или твой первый учитель. Ты не можешь этого знать. Кто-то жрет и не может остановиться, обвешиваясь пятьдесят пятой складкой на брюхе — да боже мой, а не поебать ли? Что думают люди, увидев на улице жирную бабу в лосинах? «Ох, блядь, ну и свинья». Ну еще парочка ярких сравнений в придачу. И все. Через пять минут они забудут и бабу, и лосины. И не поебать ли? Тем более что, допустим, у того мужика, что так подумал, третий месяц капает с конца, потому что он трахнул шлюху без презика, он глотает ударные дозы азитромицина, прочитав про него в инете, но стесняется идти к врачу. Этот — обрюхатил шестнадцатилетнюю девчонку и слился. Эта — сломала руку матери, будучи в трезвом состоянии. У этой все пятеро детей в детдоме, потому что алкашка, хоть и налепила накладные ресницы и сделала брови. Так стоит ли убиваться из-за жирка на жопе, если ты меньшая мразь по сравнению с остальными? Это ли не достижение? А кто-то — ты. Ты прекрасный, ответственный работник в те периоды, когда забываешь обо мне и делаешь вид, что меня нет. Глотаешь колеса, ходишь на приемы к врачу, который убеждает тебя, что все это купируется и можно с этим жить. Ты долго, очень долго можешь делать вид, что меня нет. Ты становишься меньшей мразью в сравнении со всеми. Пока тебя не придавливает к кровати чувством собственной никчемности и ненужности. Ты знаешь, что ты кусок говна, и делать что-то, стремиться к чему-то бессмысленно. В чем прикол этой жизни, где ты живешь-живешь, как птичка в скворечнике, где ты несвободен настолько, что даже газировку в магазине берешь ту, какую видел в рекламе. Тебе навязали желание взять именно ее. Так почему же так не может быть с твоими политическими, моральными и сексуальными установками? В конце концов ты живешь и подохнешь в системе. Тебе далеко до личности, кишка тонка выйти из круга бытовухи, да и что там, за кругом? Подвиги, если их совершать постоянно, тоже становятся бытовухой. А ты — посредственность. Серость. Апатия длится неделями. Пока ты не садишься за комп и не пишешь первому попавшемуся мужику из приложения для знакомств, что хочешь взять у него в рот. И что готов к любым извращениям. Иногда у тебя даже не стоит, когда это происходит, настолько тебе на все похуй. Но проходят дни, недели, иногда месяцы, и тебя торкает. Не от секса, нет. Секс только позволяет это заметить. Ты просто просыпаешься, и вокруг словно выставили яркость на максимум. И вот ты уже чувствуешь себя богом, ты можешь все, ты можешь подойти к любому красавчику в клубе и прикатать его на минет, гипнотизируя взглядом ангельски-блядских глаз, хотя у тебя всегда были проблемы с новыми знакомствами. В обычное время ни один из них на тебя бы, взбалмошного, в несвежих шмотках, — ты не ночевал дома уже три дня и примерно столько не спал — небритого и провонявшегося дешевым пойлом, не посмотрел бы. Но сейчас, в эту минуту, ты можешь все. Поэтому ты отсасываешь в туалете клуба, в одной и той же кабинке, троим за ночь. Моя умница. Потом спишь больше суток. Моешься, жрешь нормально, как человек, а не как помойный кот, куришь одну за одной, садишься за синтезатор, настраиваешь оборудование и записываешь песню, которую придумал вот только что, за чашкой кофе. Мелодия давно была в твоей голове, просто ей нужно было прорваться. Как гнойнику. Хотя она, безусловно, прекрасна, ты чувствуешь облегчение, словно действительно вышел весь гной. Ты отправляешь запись чуваку, который наложит ее на другой, попсовый ритм, и сунет в новый альбом певички, которая звучит из каждого утюга. И снова эта песня, именно эта песня из всего альбома, взлетит на вершину всех чартов и ее будут знать все и мурлыкать до следующего альбома. Ты же знаешь, что так и будет, потому что всегда так. Этот певичкин чувак нашел тебя, как алмаз в навозной куче, и ждет твоих сообщений, как манны небесной. Некоторые именитые композиторы и под наркотой такого не сочиняют, как ты в трезвом уме. Но мы же оба знаем, что это все из-за меня. Кем бы ты был, если б не я? Серостью двадцать четыре часа в сутки, двенадцать месяцев в году и семьдесят лет подряд? Что ты оставил бы после себя — кучку разлагающегося дерьма, которую дожрут могильные черви? Но есть я, и потому после тебя, мой дорогой, останется музыка. Даже переложенная на попсу, она останется — звонкая, чистая, щемящая, ввинчивающаяся в мозг набухшими, спелыми словами, которые хочется взять рассадой и посадить в себе, чтоб вырос сад мыслей. Ты гениален. Я тебе всегда это говорю, но веришь ты мне только в редкие минуты просветления. В обычные дни ты серость. Ты пьешь таблетки и ходишь к врачу. Ты думаешь, что свободен от всего, забывая, что принадлежишь мне безраздельно. В душе ты знаешь об этом и рад этому — что ты мой. Потому что никто тебя, как я, никогда не полюбит. Ты, конечно, сука — охуительная сука, но я люблю тебя. Твоя биполярочка.