Сломанный

Месяц будет долгий, В округе только злые - злые волки, А ты для них – заблудшая барашка, Напуганно бежишь.       Кто бы мог подумать, что его вот так, легко можно похитить? Проще, чем ребенка. Кирпичом по затылку, со знанием дела – оглушить, а не прибить сразу. Петя очнулся в каком-то помещении, где пахло хлоркой и мочой. Руки были стянуты за спиной кабельной стяжкой. Страшно мутило, затылок болел. Пошевелиться попытался, что вызвало новую волну тошноты. На ноги встать не удалось. Обе руки, стянутые за спиной, были прикованы наручниками к батарее. «Хана тебе, Хазин», - ехидно подсказал внутренний голос. Из последних событий он помнил лишь то, что остановился возле магазина купить сигарет, закрыл машину, сделал пару шагов по направлению к одиноко стоящему магазину… И дальше – боль и темнота. Пасли Хазина, причем плотно. И надо было быть полным идиотом, чтобы не заметить слежку. «Потерял ты нюх, Петенька, на пенсию пора».       В Питере все складывалось гораздо лучше, чем в Москве, где Хазина Петра Юрьевича, казалось, преследует призрак собственного отца. Отец был вполне себе живой, вот только его призрак неотвязно следовал за Петей, чтобы порой напоминать о его собственной никчемности. Стараясь избавиться от него, Хазин перепробовал все. Наркотики, пьянки, клубы, ощущение собственной безнаказанности, когда подкидывал наркоту тем, кто выбешивал самим фактом своего существования. Петя мстил призраку отца, утопая в собственной ненависти все глубже и глубже. И лишь когда Нина бросила его, будучи беременной, а потом сделала аборт, у Пети будто глаза открылись. Он сам прошел рехаб, долгое лечение и уехал в промозглый Питер. Тут призрак отца достать не мог. А потом появился Игорь… Игорь Гром.       От мысли про Грома на душе потеплело. Но это мимолетное ощущение мгновенно сменилось тоской. Если его привезли сюда, то вряд ли отпустят с извинениями. Размышлять, кому он, майор ГУНК, перешел дорогу, было бессмысленно. Слишком многим он жизнь испортил – и в Москве, и тут, в Питере. «Хуже всего, если сообщат отцу и предложат заплатить выкуп». Он не поскупится на деньги, но потом снова будет смотреть, как … как на пустое место. И кривить рот в усмешке – мол, я же говорил, толку от тебя никакого. Рот наполнился вязкой слюной, затошнило сильнее. Явно, сотряс после того, как по затылку приложили. Двери открылись, вошли трое. На головах – балаклавы. Петр пытался рассмотреть хоть что-то – татуировки, шрамы. Но в полумраке вонючего подвала это было затруднительно. Ничего особенного в них не было, черные худи с капюшонами, черные джинсы… «Трое из ларца, одинаковых с лица». Белая рубашка Я будто бы салют, но как же тяжко Сверкает небо, нервная затяжка Ему не возразишь.       Все делали молча. Отстегнули от батареи, руки, впрочем, не расцепили. И принялись бить – методично, словно выполняя привычную и скучную работу. Попытка встать закончилась для Хазина ударом берца в печень. После того, как его стошнило на ботинок одному их них, били уже злее, «с огоньком». Но по–прежнему молча. Хазин тоже молчал – во-первых, во рту было мерзко, во-вторых, не о чем было с ними говорить. Это всего лишь «шестерки», у которых есть хозяин. И он появится позже, чтобы высказать свои требования. «Если будет, кому высказывать, разумеется». Хазин вырубился – его облили водой и снова продолжали бить. И оставили в покое уже скрючившееся тело в мокрой одежде, точнее, в мокрых тряпках. Валяться в луже рвоты и крови. И хочется скулить И некуда бежать И снится снегопад       Пришел в себя и снова почувствовал руки стянутыми. Пальцы уже потеряли чувствительность. Дергаться было бесполезно – никому не удавалось разорвать цепь наручников, если они были настоящими, а не бутафорскими из секс-шопа. И кому, как не Пете, это знать? Телефон или отобрали или сам потерял. Перед тем, как выйти из машины, Хазин просмотрел, коротко ответил на сообщение от Игоря «Немного задерживаюсь». И положил его в карман пальто. Сейчас это пальто валялось рядом, вместо подстилки. Насколько смог, он подтянул его ногой к себе, чтобы хоть лежать не на мокром. «Глупо, если учесть, что мокрый весь сам».

***

Сколько прошло дней, Хазин не знал. Два, три, неделя? В подвале круглосуточно горела тусклая лампочка под потолком. Иногда ему давали несколько глотков воды, но слишком мало. Пить хотелось постоянно, чувство жажды затмевало даже чувство голода. И с каждым днем таяли надежды, что найдут. По-крайней мере, найдут живым. В свое время приходилось выезжать на трупы в канализационных люках, это не пугало, скорее, вызывало досаду. Хочется выпить латтэ, а надо осматривать обгрызенного крысами жмура. «Теперь и меня так же будут осматривать. Может, Игорю повезет, и меня найдут не в его смену? Для него я останусь навеки пропавшим без вести…» Шестерки приходили, молча били, иногда приносили биты. Один раз били по пальцам рук. После этого боль была такая, что чувствовалась даже сквозь забытье. Сердце нараспашку, Затянет руки кабельная стяжка, Никто не мог подумать, что так страшно Бывает наяву. Идёт бычок, качается и плачет, Терпение кончается, а значит Сейчас я зареву.       Слезы подступали к горлу. Проклятая карма все-таки настигла – тут, в Питере. Сначала подарив надежду на то, что все будет хорошо. Тут был Игорь, который понимал, принимал таким, какой есть. С которым можно было просто сидеть рядом и молчать. Который был таким же «отмороженным», и не всегда действовал по закону. Который сейчас пытается найти… Или уже не пытается? «Сколько можно обойтись без еды? Месяц, два? А без воды?» Хотя вода была – два-три глотка живительной влаги в перерывах между ударами. «Хозяин» так и не появлялся. Не на что сослаться, Мне хочется любить, а не бояться. Мне хочется забыть об этом с ходу, Заклеить изнутри.

***

Пете повезло – его нашли. Вышли на одного из нариков, прижали, тот сдал закладчика, с которым был лично знаком. Гром, по выражению Прокопенко, «носом рыл землю», разыскивая Хазина. Цепочка раскручивалась, приводя к тому подвалу. Нашли машину Пети, собака взяла след до дороги, где, очевидно, бесчувственного Хазина запихали в авто похитителей. Нашли одного подозреваемого, проходящего по другому делу, Игорь Гром потребовал привести в допросную… Но сердце не простит такой измены, Пылали города, стучали вены. Мне кажется достаточно на этом Потраченной любви. Такая пустота. Вагон идет в депо. Печальная страна, но в ней моё окно. После Прокопенко вызывал Грома в кабинет и сделал выговор – пока устный за грубое задержание, повлекшее смерть похитителей. - Они перебили друг друга, - устало ответил майор, стягивая с головы кепку, - во время драки, видимо были под воздействием наркотических веществ. Экспертиза доказала – в крови погибших обнаружен наркотик, по-видимому… - Ладно, понял. Езжай к своему Хазину. И знаешь… ты давно не был в отпуске, Игореш. Взгляд Грома потеплел: - Да, пожалуй. Спасибо за понимание, Федор Иванович. - Пока еще не за что. Вот как выздоровеет и оклемается, к нам на ужин. А пока узнай у врачей, что ему можно. Супчики там протертые, пюрешки, соки всякие. - Будет сделано. Прокопенко уже был в курсе, в каком состоянии обнаружили в подвале майора ГУНК, Петра Юрьевича Хазина. Сам звонил узнавать о его состоянии. Правда немногословные врачи отвечали, что сведения разглашаются только для близких родственников. А самим родственникам дела до Пети не было от слова «совсем». Они даже не знали, что с ним. Телефон Хазина так и не нашли.

***

- Петь, - начал, было, Игорь, но его бесцеремонно перебили: - Хуеть. - Вот, на поправку идешь, вспомнил знакомые слова. И Петя тоже улыбнулся – хотя это было больно.       Переломы ребер, множественные гематомы, сдавленные переломы пальцев на обеих руках, тупая травма живота, повреждение почки, сдавление лучезапястного сустава, общее истощение… Это еще не все травмы, которые получил Хазин во время пребывания в подвале. Хуже физических ран было состояние психики. Без транквилизаторов он не мог уснуть – было страшно, что откроет глаза и снова почувствует мерзкий запах мочи и хлорки и увидит трубы под потолком и старую плитку. Если с травмами справлялись врачи лучшей больницы, куда силами Прокопенко устроили Хазина, то душевные раны лечил Игорь. Он просиживал в палате днями, ухаживал за любимым. И очень боялся сделать что-то не так. - Зачем я тебе такой? – спросил Петя, отвернувшись к стене. - Какой? – осторожно спросил Гром. - Сломанный. - Ты мне нужен любым. Сломанным, больным, с твоими страхами и закидонами. Игорь бережно гладил растрепанные волосы Пети.

***

- Больно? - Нет, с чего ты взял? - Просто ты так морщишься и жмуришься. Нигде не болит? Петя покраснел. Для Игоря это было потрясением – его любимый, не отличавшийся повышенной стыдливостью, краснел и смущался. - Нигде. Но ты эти памперсы… - Да ладно тебе, что я там не видел и не трогал, - хмыкнул Гром. И бережно коснулся пунцовой щеки любимого. Хуже всего заживали пальцы на руках. Оскольчатые переломы срастались медленно, и врач предупредил, что со временем старые раны будут давать о себе знать на перемену погоды, пальцы будут плохо слушаться. Сейчас, пока руки были загипсованы до самых кончиков этих пальцев, Петя не мог держать даже ложку. Впрочем, с ролью сиделки Игорь справлялся отлично. Безотказный Дима стал курьером и возил от тети Лены протертые супы и паровые тефтели. Юля привозила специальные средства для ухода за лежачими больными, какие-то новомодные протирания от пролежней и прочее. И даже сухой шампунь. Оказалось, Петя обожает детские фруктовые пюрешки, особенно с малиной. Игорь заказал их целую упаковку.       Так и шло время. Вот только по ночам Петя все равно просыпался от собственных криков и долго не мог потом уснуть. Лежал, слушая собственное колотящееся сердце и тихий шепот Игоря, который сонно бормотал что-то непонятное. - Вот, когда выпишут, буду учить тебя играть на гитаре, - сказал он как-то раз. - Дядя, ты чего? – хрипло ответил Хазин, - какая гитара? - Шестиструнная. Меня еще отец научил в свое время. За год до того, как его убили. - Ты мне никогда не говорил, что играешь. - Знаешь, повода не было. Да и думал, сейчас такое неинтересно… Ты у нас вон какой весь современный. А гитара – это уже прошлый век. - Ага, ты еще скажи – московский пижон. - Пижон, пижон. Спи, давай. - Страшно…Я же говорю, сломали меня. - Петь, запомни, нас ничего не сломает. А что сломано – срастется непременно. - Петь-хуеть, - пробормотал привычно тот и начал засыпать.

***

- Добро пожаловать домой, Петр Юрьевич, - шутливо воскликнул Игорь, когда они поднялись на лифте на двадцать пятый этаж высотки, где Хазин купил свои шикарные, по меркам Грома, апартаменты. - Подумать только – полтора месяца не был тут, - пробормотал Петя, шагая через порог квартиры. Благо, у Грома был свой комплект ключей, но замки поменяли на всякий случай. Сейчас же квартира встретила его чистотой и запахом чего-то домашнего и вкусного. - Так, мальчики, вы уже приехали? Из кухни выпорхнула Юля. - Тетя Лена все приготовила, я привезла и расставила. Созвонимся завтра. - Может, останешься? - Ну, уж нет. Вам отдыхать надо, особенно Пете.       А Хазин почувствовал, как же он устал. Хотя с чего бы? Только оделся и сел в машину. Голова слегка кружилась. А Игорь… родной, самый любимый, самый близкий. Он проводил Пчелкину и вернулся, встал в дверях. - Пойдем, помою тебя в душе. Они нам и сиденье для ванны купили, Петь… Петя? Подошел поближе: - Ты что, плачешь? Плохо? Хазин зажмурился, помотал головой – слезы брызнули с ресниц. - Петь, ты чего? Подошел, присел на корточки у кровати. Языком провел по соленым дорожкам на щеках, слизывая их. - Я… я люблю тебя, Игорь. - И я тебя тоже люблю. Так что плакать не надо, ладно?       За окнами раскинулся шумный проспект, но сюда, на высоту двадцать пятого этажа шум почти не доносился. Внизу сияли витрины. А наверху – только темное питерское небо. - Спасибо за все, - устало выдохнул Хазин. Гром подоткнул ему одеяло и взял гитару. Ту самую, старую шестиструнку, подарок отца. Привез накануне от Прокопенко. Колыбельная была без слов. Просто перебор струн. А слова и не нужны в такой момент – ведь главное уже сказано и не раз. Почему снова на глаза наворачиваются слезы? От слабости. От осознания того, что ты кому-то нужен. И что самый родной человек рядом. Просто протяни руку и коснешься его.