Легенда о закате

Эйден почти не помнил мир до Падения. Даже после того, как подавляемые ранее воспаленным мозгом воспоминания вернулись, мир не расцвел радужными красками хотя бы крупицами счастливого детства. Все та же больница, все те же изможденные болезненными экспериментами дети, все тот же задорный смех Мии. Только улыбка Вальца — по-отечески добрая. Казалось, только это и изменилось. Вальц… отец Мии. У Эйдана не было времени смириться с этой новостью, поэтому он предпочел запихнуть это знание куда поглубже в остатки своих челоческих мозгов. После побега из больницы и общественных беспорядков в связи с эпидемией, потерянного мальчишку подобрал Спайк — человек, прошедший огонь, воду и медные трубы вместо огнестрельного оружия. Спайк подкинул его к горстке выживших и исчез, а нашел уже спустя много-много лет. Этот мужчина многому его научил, в том числе и видеть прелести нового мира. Эйден немного знал о прошлом Спайка, наверное, только о том, что он был выходцем из Харрана, того самого городка, с которого все началось. Сам Спайк о своем прошлом распространяться не любил. Слишком тяжело тому было. Когда им удавалось пересечься на кривой дорожке, Спайк обязательно беззлобно журил юного пилигрима за излишнюю самоуверенность и безбашенность. А потом беспечно смеялся, по-отечески взъерошивал и без того растрепанные от вечных забегов на перегонки со смертью волосы и тяжелой ладонью хлопал по спине, вынуждая остановиться и передохнуть. — Иногда следует остановиться, Эйден, — устало говорил он, спуская ноги с крыши и устремляя взгляд куда-то вдаль, далеко за пределы видимости обычного человека, — и внимательно посмотреть вперед. Долгое время еще Эйден не мог понять, что же один из древнейших пилигримов видел там, вдали. Ну небо, ну солнце, тяжелые свинцовые тучи или воздушные облака. Ничего необычного, ничего примечательного. Долгие годы по меркам пилигрима Эйден ничего не замечал. Пока опасная зараза не проникла в его организм, отравляя кровь и заставляя остановиться и передохнуть. Вынужденно. Кажется, теперь он понимал чувства старого пилигрима. — Малыш… — скозь треск помех рации, — ...ышишь?.. я… дом… Старый пройдоха таксист, Эйдену так и не удалось отвязаться от него. Хакон нагнал его на выходе из Вилледора и увязался следом, несмотря на протесты парня. Все твердил об океане и взаимопомощи, все такой же беспечный и беззаботный. Чересчур человечный. Эйден отключил рацию и откинулся на локти, подставляя лицо угасающим лучам закатного солнца. Где-то далеко внизу под ногами сонно рычали обращенные, потихоньку пробуждаясь. Закат дарил им жизнь и отбирал ее у зараженных. Они уже отошли на несколько сотен миль от Вилледора, держась как можно ближе к пораженным эпидемией и разрушенным людскими руками городам, где еще можно было найти работающие генераторы и УФ-лампы, которые помогали им пережить ночь. В своей родной стихии Эйден чувствовал себя значительно лучше, свободнее, чем в тесных стенах закрытого городка. Проведя в бесконечных скитаниях по миру долгие четыре года, Колдуэлл отвык от такого количества людей, и чувствовал себя среди них, как в ловушке. Сейчас он радовался, что все закончилось. — Эй! — почти обиженно за спиной. Опять подкрался совсем неслышно, чертов бегун. — Ты что, отключил рацию, мелкий говнюк? Эйден запрокинул голову, оценивающе разглядывая приближающегося к нему Хакона на предмет повреждений, а мужчина скинул капюшон и легконько подопнул пилигрима под один локоть, роняя на спину. Эйден лишь тихонько вздохнул, накрывая глаза предплечьем и на слух определяя, как Хакон уселся рядом. — Эйден, что происходит? — спустя какое-то время нетерпеливо выпалил мужчина. Эйден снова вздохнул, рывком принимая вертикальное положение, и подтянул одно колено к груди, чтобы опереться на него локтем. Хакон терпеливо ждал ответа. — Ты замечал, насколько красив мир на закате, Хакон? — хриплым от долгого молчания голосом спросил Эйден, снова устремляя прищуренный взгляд вдаль. — Чт?.. Ты о чем вообще? Я думал, вещать о красоте мира — моя прерогатива! — задорно возмутился мужчина. — Иначе как я должен кадрить тебя? Эйден хмыкнул, качая головой. — Придурок, — беззлобно фыркнул он, толкнув смеющегося друга в плечо, который в последнее время, за неимением поблизости кого другого, вымещал на нем всю свою нерастраченную романтическую энергию. — Раньше я не замечал этого, — Эйден махнул ладонью в сторону горизонта. — Вечно торопился в слепой погоне за призрачной надеждой на то, что Мия жива. А теперь… теперь понимаю, сколько всего я потерял в этой жизни. — Эй, тебе ведь всего двадцать, малыш, — Хакон пихнул его плечом. — Считай, вся жизнь впереди. Еще столько моментов будет, ты даже не представляешь. Кстати, о моментах. — М? — Я кое-что нашел в местных руинах. — Хакон перетянул на колени свой заплечный мешок, принялся рыться в нем. — Даже представить не могу, как он остался цел спустя столько лет. Маттиас достал из мешка странную штуку и передал Эйдену. Пилигрим покрутил в руках непонятную коробку небольших размеров, однажды виденную на одной из выцветших картинок Старого Мира. Там было что-то типа объектива, как на бинокле, только очень маленький, и небольшая продолговатая полая прорезь на обратной стороне. — Это… аппарат? Для?.. — Эйден напряг все извилины, чтобы вспомнить, что было на той картинке, но лишь добился тупой ноющей боли в висках. — Для чего он? — Это полароид, дурень, — по-доброму ухмыльнулся Хакон, забирая прибор из рук пилигрима. — Моментальная фотография. Ты ведь знаешь, что такое фотография? — Да, знаю. — Не к месту Эйден вспомнил о той фотографии, на которой Хакон был вместе с Лоан. — Я уже видел… фотографии. — Хорошо. — Хакон принялся что-то крутить на полароиде, проверять работоспособность. — Эта штука стала особенно популярна перед Падением. Все новое — хорошо забытое старое, — пробормотал он себе под нос. — Готово. Кажется, он еще работает. — Что ты собираешься делать? — Эйден с недоумением следил за тем, как Хакон навел объектив на него и щелкнул кнопкой. Что-то едва слышно зажужжало внутри аппарата и к огромному удивлению Колдуэлла с обратной стороны полароида вылез какой-то небольшой квадратик, который Хакон взял пальцами и принялся быстро-быстро трясти. — Ух ты, — хмыкнул он, взглянув на квадратик после своих манипуляций. — А ты довольно фотогиничный, парень. Оставлю себе на память, — и он спрятал фото в нагрудный карман под свою накидку. — Эй, дай мне посмотреть, — возмутился Эйден, пытаясь достать спрятанное под смех напарника, но Хакон ловко вывернулся из загребущих рук и откатился в сторону. — Обязательно вредничать? Сейчас? — Видел бы ты свою рожу, приятель, — смеялся мужчина. — Ладно, не злись, малыш. Давай вместе. Ну, на память. Хакон вернулся на свое прежнее место рядом с Эйденом и рывком развернул его спиной к закату, которым он еще некоторое время назад любовался. Эйден ничего не понимал, но особо не сопротивлялся. Хакон закинул руку ему на плечо и вытянул полароид вперед, направляя объектив на них. — Попытайся улыбнуться, морда ты угрюмая, — посоветовал он, нажимая на кнопку. Эйден не понимал, зачем Хакон делал это. И именно это недоумение запечатлел полароид. Маттиас долго хохотал, размахивая фотографией перед лицом Эйдена, пока тот пытался отобрать ее у друга, и в итоге они покатились по крыше, едва не свалившись с нее. Пилигрим замер на самом краю, краем глаза замечая копошащихся внизу монстров, но добыча была у него в руках. Он вытянул фотографию перед собой, внимательно разглядывая каждую черточку. Черт, он едва не забыл, как выглядит, оказывается. Столько шрамов и этот странный взгляд, которым смотрел на него Хакон. И багрово-алый закат далеко на фоне. — Есть легенда, — тихонько заговорил Хакон, бесшумно усевшийся рядом с ним, — о закате. Когда-то очень давно жили на свете парень и девушка, которые настолько сильно и преданно любили друг друга, что невольно вызывали зависть у людей. Не в силах терпеть издевательства и злобу, влюбленные покинули общество. — Хакон перехватил у Эйдана фотографию, снова всматриваясь в нее. — Парень стал океаном, а девушка — солнцем, и с тех пор им суждено соприкасаться друг с другом лишь на закате, когда парень поет своей любимой песни волн, а девушка обнимает его своими лучами. — Красивая легенда, Хакон, — выдохнул Эйден, складывая ладони на животе и вновь обращая внимание на почти погасший закат. — Поэтому ты хочешь попасть к океану? — Я уже нашел свой океан, малыш, — уклончиво ответил Хакон. Колдуэлл резко перевел взгляд на мужчину, но тот не смотрел на него. — Ты опять сегодня уйдешь? С тех пор, как они начали свое совместное путешествие, Эйден позволял себе остаться на ночь вместе с Хаконом только в исключительных случаях, когда они не могли найти второе убежище с УФ-лампами. В такие моменты он практически не спал, боясь потерять контроль над своим внутренним монстром. И Хакон с ним за компанию. Они болтали обо всем на свете до самого рассвета, пока опасность не минует их маленькое убежище. Тогда Эйден позволял себе немного подремать, чтобы набраться сил, и они выдвигались дальше. А Хакон утверждал, что все это бред и что, если ему суждено погибнуть от рук друга, он нисколько этому не против. Хакон называл себя трусом, но ни разу не испугался, если с пилигримом творилось что-то странное или страшное. Он хватал его за шкирку и тащил под ближайшие лучи ультрафиолета, а однажды, когда генератор в одном из убежищ неожиданно перестал работать и УФэшки вырубились незадолго до рассвета, Маттиас за считанные мгновения нашел где-то цепи. Эйден не хотел вспоминать, что пришлось им тогда пережить, особенно — Хакону, но он держал своего внутреннего монстра на коротком поводке как можно дольше, а бегун нервно шутил, стараясь не показывать своего истинного страха. Колдуэлл не говорил другу, что в его случае цепи не помогут, но это успокаивало их обоих. Биомаркер медленно терял свои зеленые полоски, а Хакон — нервные клетки. Они оба понимали, что рассвет не успеет добраться до них раньше, чем биомаркер окрасится в красный, поэтому, когда браслет издал сигнал, оповещающающий о том, что у них есть не больше пары минут, Эйден посмотрел в расширившиеся от ужаса глаза Хакона и сказал ледяным тоном: — Беги, Хакон. Просто беги! Лучи рассветного солнца поймали его на окраине городка, с ног до головы в крови и чьих-то кишках, со вкусом ржавчины и блевотины на корне языка и нервным смехом в спину. — А ты резвый, малыш. — Хакон был живее всех живых, подхватывая безвольно падающее тело друга. — Еле догнал… Неделя минула с того случая, Эйден стал осторожнее, а Хакон расслабленнее. Он будто был уверен, что, даже обратившись в нечто чертовски ужасное, Эйден не навредит ему. В Колдуэлле такой уверенности не было. Но, тем не менее, уходить больше не хотелось. — Нет, Хакон, — со слабой улыбкой на губах Эйден провожал последние лучи утопающего за горизонтом солнца, сжимая пальцами чужую мозолистую ладонь, — я не уйду. Я больше не буду убегать от своего солнца…