Остановись же, время

Бледнеет лик скорбящей лунной девы, Надежды нитей сеть так призрачно легка. Но твой рассвет последний идеален, А потому печаль моя сладка… Мэй всё-таки засыпает за пару часов перед рассветом, но даже сморённая неверной дремотой, отчаянно не выпускает Масамунэ из объятий, а на длинных чёрных ресницах тонко дрожат невыплаканные слёзы. Печаль от вида этих слёз пронзает Масамунэ намного раньше и больнее, чем лезвия, что днём должны прервать его жизнь — он защитил бы её от всех печалей мира, чтобы её прекрасные глаза никогда не проливали слёз, но не в силах уберечь её от предстоящего горя. «Как жаль, что мы встретились так поздно» «Чудесно, что мы встретились вообще» Чудесно — Масамунэ знает, что ни он, ни она не отказались бы друг от друга и от всего, что между ними было, какой бы горький итог их ни ждал. Но сейчас, за пару часов перед последним рассветом — жаль. До боли, до сорванных сердечных струн жаль, что им отпущено так мало и всё между ними бывшее было обречено с самого начала. Остановись же, время, будь неспешно! Как мне, скажи, твой быстрый ход унять? Я не боюсь позора пораженья, Мне слишком скоро станет нечего терять… Время бежит слишком быстро, течёт сквозь пальцы неумолимо ускользающим песком, но замерший Масамунэ только молча держит в своих объятиях спящую Мэй, вдыхая запах её волос и касаясь нежной кожи — и так до боли хочется запомнить каждый вздох и прикосновение, чтоб унести с собой за черту, из-за которой не возвращаются. И в каждом вздохе, в каждом касании, в каждом заполошном ударе сердца всё ещё слышится упрямое и нежное «Люблю, люблю тебя, Мэй». И всё ещё эхом откликается в сознании такое же нежное, дрожащее от сдерживаемых слёз «Люблю, люблю тебя, Масамунэ». Наступит день, и с ним придет решенье, Которое, увы, не мне менять. Ты не простишь мне, но надеюсь, верю, Что не простить сумеешь, а понять… Мэй поймёт, знает Масамунэ. Она знает, понимает, что для него значат традиции и древние клятвы самурая — всё это стало его сутью ещё с детства, и предать всё это значит предать себя, что хуже, намного хуже смерти. Мэй понимает — но это не значит, что сможет с этим смириться. И в глазах её даже среди пика любви упрямо билась боль. Боль, которую причиняет ей он, Масамунэ, но не может ничего изменить. Окрасил сон лицо твоё улыбкой. И первый солнца луч прильнёт к тебе, дрожа. Хочу бежать, но лишь склоняюсь ниже, Перед тобой немой ответ держа. Сердце бьётся упрямо, отсчитывая последние часы и минуты, и Масамунэ больше не думает, лишь повторяет за ним. Люблю. Люблю. Люблю тебя, Мэй. Люблю… Первый луч солнца ласково, но неумолимо касается её лица — она раскрывает глаза, и Масамунэ ловит её взгляд, печальный и загнанный. Возможно, это в последний раз. — Мэй… — она прижимает палец к его губам. Молча через силу улыбается, глотая непролитые слёзы, и целует его — жарко, отчаянно, как и следует перед концом. Миг поцелуя тянется и тянется, и обоим хочется продлить его навечно, чтобы не отрываться друг от друга, чтобы ни традиции и правила, ни люди, ни демоны не могли разлучить их… Но поздно. Мэй выскальзывает из объятий — бледное лицо застывает холодной бесстрастной маской, и Масамунэ откуда-то знает, что после него эта маска останется на её лице навсегда. И лишь у двери маска в последний раз на миг раскалывается, обнажая всю боль на душе кицунэ. Но миг проходит, уходит и Мэй — унося с собой все улыбки, прикосновения и слова этой ночи. Пока Мэй не знает, что унесла с собой намного больше — живую частичку самого Масамунэ. А Масамунэ не узнает об этом уже никогда. Душа поспорит с разумом и волей, В бессилии крича: «Остановитесь!» Но время беспощадно, спор бесплоден… И на губах моих молитва: «Vae victus»…