Художник должен спать

- Вы меня убиваете! - вскричал я наконец, - вы совершенно меня изводите! Не было у вас такого выражения глаз! - Да как же не было, - девушка тоже вышла из себя, - я точно помню, что было! И на картине это было! - Да сами посмотрите наконец! Я рывком повернул полотно вместе с мольбертом, чтобы она видела. Глаза были полузакрыты, томные и уставшие, а она требовала, чтобы я перерисовал на ужасные огромные выпученные глаза! - Неужели вы сами не видите! - ее голос от напряжения напоминал мышиный писк, - обычные открытые глаза. - А вы?! - А что я?! А, впрочем, поступайте как знаете. Мне совершенно безразлично, как будет выглядеть мой портрет. И так второй день подряд. Знал бы - ни за что не согласился! Но отказываться было поздно - это отличный шанс зарекомендовать себя как художника, да и есть, как обычно, бвло нечего, а хотелось. Портрет, однако, обещал быть выдающимся - в глазах и тоне лица есть что-то неправильное, но если это хорошо подать, то выглядеть будет просто великолепно. Такого рода картину ни за что на какую-нибудь кухню никогда не повесят! Такой будут хвастаться перед гостями где-нибудь в зале. Если я ее допишу, конечно. Но это я сделаю, чего бы ни стоило. Сеанс закончился. Я закрыл за девушкой дверь, и с облегчением выдохнул. Тишина, блаженство и никаких придирок! Я начал собирать кисти и прочее. Рядом с мольбертом на небольшом столике лежали несколько кистей и прозрачная кружка с чаем. Отпив, я почувствовал отвратительный вкус. Не знаю, как я умудрился перепутать чай с разбавленной краской, ну и черт с ним. Я не спал два дня. Я слишком устал. Совершенно невыносимо с ней было работать. Постоянные правки, причем совершенно ненужные. Я так скоро с ума сошел бы. К тому времени портрет подсыхал в центре комнаты - причем вполне неплохой, но неубранной. Светло-серые обои с микроскопическим узором, темно-серый деревянный пол (на который ни в коем случае нельзя проливать воду), небольшой белый писменный стол возле окна и, наконец, ужасная зелено-красная скрипучая раскладушка, на которой уснуть - великое достижение. Но это ничего. Мне надо было уснуть. Все потом, потом... - Матерь божья! Я проснулся через два часа от собственного крика и чувства падения. Полусонный, я едва умудрился не упасть лицом вниз со своей раскладушки. Снилось что-то совершенно несуразное, шизофреническое. Эта женщина опять сидела у меня и все скандалила. Лицо у нее все вытягивалось и вытягивалось, пока не стало размером с две моих головы, а оно все жаловолось и жаловолось, пока... Раздался стук. Кто там? Может хозяин квартиры? Да если было бы нужно, он сам открыл бы. Может соседи? Может умирает кто-то? Да и плевать мне было. Я и сам скоро коньки отбросил бы, если б не поспал хоть с полчаса. Закрыл глаза. Стук резкий и частый, четыре через два. За дверью думали, звонить ли в дверной звонок и в нерешительности топтались, пожалуй, в домашних тапочках, судя по звуку. Мне все еще не удавалось заснуть, когда мне в глаза ударил яркий свет. Что такое? Неужто ворвались? Да нет, еще стучат. Свет, однако, включили на кухне. Там кто-то шебуршал. Покачиваясь из стороны в сторону, как бывалый моряк, я, с тяжелой головой, прихватил не менее тяжелый портфель в качестве оружия и аккуратно настолько, насколько это возможно, направился на кухню. Дверь была полностью деревянной и неплотно прилегала к дверному проему, из за которого доносилось шебуршание. Я прижался к стене, ухватив покрепче лямки портфеля. Что же я творил! Если это грабитель, то у него с собой, возможно, есть оружие. А я тут с портфельчиком его жду. Пока я думал, полоска света из-под двери становилась все шире и шире. На меня в упор смотрели выпученные глаза той женщины. Не мигая. Причем только глаза. Я проснулся. Рубашка вся была мокрая от пота. Глухой ритмичный стук сердца заглушал шум улицы. В дверь никто не стучался. На кухне никого не было. Я обнаружил, что непроизвольно задержал дыхание. Начиная успокаиваться, я сел на раскладушку. Такая же скрипучая, мятая, ужасного красно-зеленого цвета. Однако в темноте ночи цвет казался более темным и, кажется пошел пятнами. Лежанка тоже местами стала влажной от пота. Я положил на нее ладонь. Матрас был мокрым насквозь. На руке остался темный след. Осознав, я спрыгнул с раскладушки, едва помня себя, и отбросил тяжелый пропитанный кровью матрас. Под ним лежала та женщина с широко выпученными глазами и перерезанным горлом и улыбалась. Улыбалась мне. Я закричал. Резко вскакивая с раскладушки испугался ее скрипа. Рывком попытался откинуть матрас, но чуть не упал. Он был слишком тяжелым, чтобы вот так его отбросить. Сев на пол, стал успокаивать себя. Это ведь сны. Ничего такого. Уже было четыре часа ночи. Через часа два наступит рассвет и все станет ясно. Все станет понятно. Главное не засыпать... Опять. Кто-то опять шебуршался на кухне. Я точно не спал. Я не засыпал. Встал, осторожно пошел на звук. Приоткрыл дверь на кухню. Там опять она. Она в крови. У нее рана на голове. Бросаюсь к ней. Не успеваю что-либо сказать. - Ха-ха, а вы читали «Портрет Дориана Грея»? Ее лицо искажается в безумной улыбке. Она смеется, смеется, задыхается, и снова смеется. Из глаз текут слезы перемешанные с кровью. Смех становится все громче и громче. Я бросаю взгляд на картину (как она оказалась на кухне?) и вижу на ней такое же красное кровавое пятно. - Хаха, а я всего лишь хотела его подправить (хахаха). Скажите же, что получилось лучше! Признайте наконец! Почему вы не хотите признавать! Признайте! - она кричала. Кричала еще долго. Я судорожно схватился за первое попавшееся полотенце, намочил его и начал стирать кровь с портрета. Краска потекла, перекрыла глаз (хаха, я теперь слепая на один глаз, как чудесно, хаха), я пересилил себя, я не стал смотреть на нее, стирал и стирал эту поганую краску. Разводы пошли по всему ее лицу. Она замолчала. Наконец то- Я проснулся. - Быть не может, - кромкий грик, - я не засыпал, я не мог пронсутсья! Не мжоет быть ткаого! Я не признаю! Не при-зна-ю! Ко мне в комнату вошли. Это была она. Она настоящая. - Извините, что напугала, - Она действительно ничего не понимает? - Прошу прощения, что без стука, но вы не закрыли дверь, - Я? Не закрывал? - Да и я здесь забыла свою сумку, - Она издевается надо мной. - Извините еще раз, - Она издевается! Смеется! Она пришла опять смеется! О, нет. Тогда она пришла сама перерисовать и испортить все! Она пришла перерисовать глаза! - Не смейте! И не приближайтесь к картине! Вы и так меня морально убиваете, так еще и труд мой угробить решили?! Не позволю! Выметайтесь отсюда! - Вы что, совсем с ума сошли? Я за- Положите, пожалуйста канцелярский нож н- Мне пришлось! Я не собирался, испугался! Она ведь хотела все испортить. А тогда она лежала, из артерии била фонтаном ярко-алая кровь. Это надо было видеть. Может, для этого человек и был создан - чтобы показать друг-другу красоту, которую он в себе скрывает. Я освободил ее, понимаете? Освободил! У нее было такое выражение глаз- - Так что же произошло дальше? - А дальше я нарисовал ее. Это заняло много времени, но получилось действительно великолепно. Когда я закончил, был, наверное, вечер того же дня. Я, наконец, заметил порез у себя на ладони. Он щипал. Наверное неаккуратно обошелся с ножом. Нужно было забинтовать, а сделать было бы проблематично. В это же время ко мне стали стучаться. Я думал, они смогут помочь мне. Это же не трудно.