стерильные чувства

/Я шёл к тебе уже пьяным и не способным любить Лезвие под языком растворилось, как леденец Отыщем в пепле всё, что потеряли в огне Вот, знаешь (Знаешь), что всё уже кончено, и (И) Ненавидишь суку, но ебёшь её (Ебёшь её)/

Кровавая корочка на губах; глаза, в которых воедино сливаются зрачок и радужка; рубашка фиолетовая в клетку, в нагрудном кармане которой Нептун, да конверсы с облупленными носками. Вот и весь геньевский скин повседневный. Ну, ещё хаер на башке, потому что возится с укладкой заебало, да и вообще это по-пидорски. По-пидорски — это вообще про него в целом, так аники говорит, а его слова истина в последней инстанции; его словам надо внимать как церковной проповеди, желательно на коленях и с членом во рту. Генья и внимает — не очень внимательно, правда, потому что когда тебя в глотку ебут ни о чем лишнем особо не подумаешь, но Шинадзугава за это покаяться может после, перед самим собой, со скулежом толкаясь в кулак в собственной кровати, к лицу прижимая футболку брата. Генья думает о том, что узнай аники о том, как он вечера-ночи проводит, его бы желанной близости в наказание лишили на месяц минимум. Самому Санеми от этого ни горячо ни холодно, у Санеми в окружении полно дурочек, готовых перед ним ноги раздвинуть, едва он пальцем поманит. Всё это только Генье и нужно, а Санеми… Санеми это просто ему даёт. Потому что, ну. Они же /братья/. Вместе и в огонь, и в воду, и в нарко-трип. Санеми со своими извращенными жизненными ценностями считал, что это правильно. Генья считал, что а не пошло бы всё это нахуй. Но пока на хуй идёт только он сам. *** Дурацкая привычка аники приходить домой пьяным Генью не бесила и не раздражала. Всего-то хотелось ему пару пощечин отвесить и башкой под холодную воду (а после ещё сутки кровью от побоев харкаться). Пьяный Санеми вёл себя на редкость спокойно, не буянил, если Генья из комнаты не высовывался, просто уходил в спальню свою и заваливался спать. Но «не высовываться» Генья не мог — выходил встречать укорами и «сопьешься-сдохнешь», взамен получая холодную улыбку и абсолютно безразличный взгляд. Пьяный Санеми не буянил. Пьяный Санеми переставал быть «аники» и становился ходячим мертвецом и, наверное, если прижаться к груди, не будет слышно сердцебиения. — Раздевайся, — пустое, как пачка из-под сигарет у Геньи под подушкой. Горькое как привкус коньяка на чужих губах — но не то чтобы Генья знал это наверняка. Генья ведь как шлюха — соси, давай себя трахать, о поцелуях и нежностях щенячьих не проси. Скрип зубов — но пальцы уже тянутся к пуговицам рубашки, зрачки и без экстази как две черные дыры. — Резче давай, ну. Слушается, одежда оказывается сброшена за считанные мгновения — вжимаясь брату в плечо, Шинадзугава вдыхает множество цветочных запахов чужих духов, и опускается на колени, когда черные пряди грубо сжимает большая ладонь. — Ненавижу тебя, — шипит сквозь зубы и тут же получает по губам, не сильно, но весьма ощутимо. Лопается корочка, немного крови стекает по подбородку — Генья слизывает её, а после высовывает красный язык. — Взаимно, — смешок. — Какой же ты, блять, пидор. Ещё и мазохист, да? Стоило тебя ударить, как у тебя сразу встал. Говорит что-то ещё, кажется, называет его шлюхой, «хорошей девочкой», сучкой. Но Генья всё равно слышит только «я сделаю для тебя всё». И это абсолютно, блядь, не нормально. Хорошо что сиблинги Шинадзугава никогда на нормальность и не претендовали.