Ласковый

      Они с задротом как раз были в совместном патруле, в который школа отправила их в качестве практики, когда произошло это. – Котенок, только посмотри на себя! – проворковал Изуку за его спиной ни с того ни с сего. – Ну разве ты не милашка?       Кацуки споткнулся. Его щеки полыхнули красным, потому что никто никогда не звал его ни "котенком", ни "милашкой". – Деку, – пробормотал он, сбитый с толку. – Какого хрена ты только что мне ска… – обернулся он, растерянный, только затем, чтобы встретиться с удивленным взглядом Изуку, который присел на корточки, чтобы погладить какого-то случайного кота, – ...зал?!       Они оба застыли, глядя друг другу в глаза, и когда спустя мгновение губы Изуку начали медленно раздвигаться в плутовской улыбке, Кацуки знал, что он облажался и по-крупному.       Кот тем временем тихонько ткнулся головой в ладонь Изуку, и тот, не опуская головы, продолжил почти машинально гладить зверька, но глаза Деку не отрывались от Кацуки, который в свою очередь пялился на животное, прежде чем перевести взгляд обратно на Деку. – Не смей! – предупредил Кацуки, у которого выражение лица задрота тут же вызвало нехорошие предчувствия. – Ни слова, ясно?!       Улыбка Изуку стала только шире, словно Кацуки дал ему карт-бланш на любые действия. – Каччан такой красивый, – промурлыкал он, вглядываясь в Кацуки, чтобы увидеть его реакцию – и что бы задрот там ни углядел, это явно воодушевило его продолжать. – Так вот оно в чем дело? Мой котенок всё это время хотел немного ласки?       Это было просто нелепо, решил Кацуки, чувствуя, как начинает краснеть. Они с Деку даже не были в отношениях, откуда у задрота вообще появились яйца, чтобы так с ним разговаривать?!       И главный вопрос: черт побери, почему это так действовало на Кацуки и почему он всё еще стоял и позволял разговаривать так с собой?!       Размышлять на эту тему было слишком опасно, так что Кацуки, не говоря ни слова, просто развернулся и зашагал прочь, и вскоре, как он и ожидал, за спиной послышались торопливые шаги. Разумеется, потому что задрот, во-первых, был настырным маленьким ублюдком, а во-вторых, они все еще были в совместном патруле, и сбежать от Деку у него не было возможности в принципе. – Деку, отъебись! – приказал Кацуки, не оборачиваясь. – Ни слова, понятно?! – Нет ничего постыдного в том, чтобы хотеть, чтобы тебя называли милыми именами. Мне стоило догадаться об этом раньше: ты ведь никогда не протестовал из-за того, что я зову тебя "Каччаном", – рассуждал Изуку. – Просто я никогда не думал, что здесь есть что-то еще. – Нихуя тут нет, придурок! – рявкнул Кацуки, оборачиваясь и сталкиваясь с Изуку нос к носу.       Это было так неожиданно, что он слегка покачнулся, но широкие ладони тут же обхватили его за тонкую талию, а нос задрота как бы невзначай уткнулся прямиком ему в ключицу. Когда Кацуки опустил голову вниз, чтобы испепелить неуклюжего болвана взглядом и открыл рот, чтобы послать Деку далеко и надолго, теплые губы нежно прижались к его коже, заставляя забыть резкие слова, что уже вертелись на языке. – Я всегда считал Каччана восхитительно милым, – прошептал Изуку, после мимолетного поцелуя, и его голос прошелся по коже Кацуки, вызывая мурашки во всем теле. – И если ты захочешь услышать больше, то всегда можешь заглянуть в мою комнату после отбоя, – произнес он, а потом плавно отступил, легонько хлопнув ткань костюма Кацуки, будто отряхивая от воображаемой пыли, обошел его застывшее тело и зашагал вперед, насвистывая какую-то веселую мелодию.       Всё случилось настолько быстро, что со стороны, вероятно, выглядело так, будто Деку просто удержал его от падения и отряхнул одежду.       Кацуки так и остался стоять, убеждая себя, что он трясется от чистого гнева, а дрожь, которая пробегает по его телу в этот момент – дрожь ярости, а не возбуждения.

***

– Открыто, – отозвался негромко Изуку из глубины комнаты, когда Кацуки постучался в дверь тем же вечером.       Стук даже не был таким уж громким: он едва коснулся костяшками пальцев дерева, в глубине души надеясь, что Деку его не услышит, и Кацуки тогда развернется и уйдет. Отбой был почти час назад, а учитывая, что Кацуки ложится за два часа до него, он провел в своей кровати в общей сложности около трех часов, и сказанные Изуку днем слова так и не выходили из его головы.       Он ругал себя последними словами, пока пробирался по лестнице на четвертый этаж, но даже не пытался понять, зачем он идет туда. В глубине души он, вероятно, знал с самого начала, но не хотел признавать это вслух.       По этой же причине он постучался в знакомую дверь сразу, едва оказался перед ней, не давая себе времени на раздумья. Если задрот услышит его – он входит, если нет – идет обратно и забывает обо всей этой истории.       Дело с концом.       Однако он всё же немного заколебался, прежде чем толкнуть дверь и войти внутрь, в темную комнату, теперь освещенную только приглушенными настенными лампами из коридора. В этом тусклом свете Кацуки мог разглядеть расстеленную кровать с помятым одеялом, на которой Изуку, вероятно, лежал до того, как услышал стук, и самого задрота, в простой серой футболке и легких хлопковых штанах, сидящего, слегка раздвинув колени.       Кацуки понятия не имел, почему он чувствует себя так, будто заходит в клетку с непредсказуемым зверем. Это же Деку, ради всего святого! Чертов Деку, которого он знает с пеленок и который… – Закрой дверь, Каччан, – сказал ему Изуку негромко, прерывая поток его мыслей.       И Кацуки… молча закрыл, отрезая себя и комнату от света, оставаясь наедине с этим непонятным Изуку. Он поймал себя на том, что его слегка потряхивает, и прислонился спиной к двери, чтобы почувствовать какую-то опору.       Врать себе больше не хотелось: тело слегка вибририровало от предвкушения. Он понятия не имел, чего ожидать – и ему это чертовски нравилось, даже если Кацуки только предстояло выяснить почему. – Иди ко мне, – мягко позвал Изуку. – Здесь ни черта не видно, задрот, – грубовато отозвался Кацуки – не столько потому что он действительно не в состоянии был пройти несколько шагов в темноте, а потому что очень хотел увидеть реакцию.       В ответ в темноте вспыхнули зеленые молнии, которые оплели тело Изуку, и Кацуки задержал дыхание: чего греха таить, причуда Деку была впечатляющей, но видеть её загорающейся вот так вот в темноте – было особенным опытом. Он чувствовал слабый запах озона, но его глаза не отрывались от покрытой зелеными электрическими всполохами сидящей фигуры – и он двинулся, словно вслепую, и остановился перед Изуку.       Деку тепло улыбался ему снизу вверх, и Кацуки чувствовал, как учащается его дыхание. Он давно не оставался с задротом наедине – а теперь они были только вдвоем, в темноте, глубоко ночью, пока все их одноклассники и учителя спали где-то крепким сном.       Это будоражило по-особенному.       Изуку протянул ему руку, и Кацуки вложил в неё свою почти на автомате, а затем ублюдок резко дернул его на себя – Кацуки не успел и глазом моргнуть, прежде чем осознал, что опустился на колени задрота, буквально оседлав его. – Деку… – тут же начал закипать он, но потом причуда Изуку внезапно погасла, оставляя их в темноте, не позволяя ему больше видеть Деку.       Это, однако, усилило все остальные его чувства словно в несколько раз. Кацуки остро чувствовал теперь тело, на котором сидит – твердые плечи под своими ладонями, грудную клетку, к которой его тесно прижимали, широкие ладони, которые обжигали кожу на талии, даже сквозь тонкую футболку. Запах озона всё еще витал в комнате, но теперь, сидя вплотную к Изуку, он мог чувствовать также легкий аромат сосновой свежести, вероятно, оставшийся от шампуня задрота.       Кацуки почти чувствовал губы у своего уха, и голос, который прокатился по всему его телу, когда Изуку нежно прошептал ему: – Каччан такой храбрый, – Кацуки почувствовал слабый запах мятной зубной пасты задрота, когда тот продолжил. – Такой честный тоже, правда? Просто взял и пришел за тем, чего ему хотелось.       Кацуки почти готов был ответить, что он понятия не имеет, "чего ему хотелось" и что он пришел из чистого любопытства, но это было бы неправдой.       Вместо этого он слегка поерзал, устраиваясь удобнее на коленях Изуку, и прикрыл глаза, позволяя себе впитать в себя чужие прикосновения и голос. Отсутствие света постепенно становилось всё более комфортным, словно темнота поглощает весь его стыд, смущение и напряжение – как вызванное происходящим сейчас, так и скопившееся за день, а близость Изуку помогала рухнуть остальным барьерам, потому что если что он и выучил за годы знакомства с Деку, так это то, что задрот никогда не позволит себе использовать уязвимость Кацуки против него самого. – Мой котенок пришел, потому что соскучился по ласке, верно? – прошелестел в темноте голос Изуку, и Кацуки издал негромкий утвердительный гул.       Каждое слово задевало в нем что-то, о существовании чего он даже не подозревал раньше.       Никто в здравом уме не дал бы ему милое прозвище, но Деку, как обычно, нужно быть исключением во всем – при всей их проблемной дурацкой истории, Изуку никогда не прекращал обращаться к нему с этим своим глупым детским прозвищем, и по какой-то причине Кацуки совершенно не мог и не хотел возражать и теперь, когда губы ботаника извергали эту дурацкую, нелепую, сладкую чепуху.       Более того, он осознавал, что ему это нравится.       И что еще более удивительно, ему нравилось и то, как задрот называл его "своим". Всю свою жизнь Кацуки считал себя откровенным собственником, но никогда не думал, насколько ему может быть приятно, если кто-то настолько же откровенно заявит претензии на него самого.       Скажи ему кто-то раньше, что ему понравится, что чертов Деку называет его "своим", Кацуки наверное взорвался бы. Но здесь и сейчас… он лишь прикрывал глаза, позволяя словам оседать в его сознании.       Его ладони вслепую двинулись в темноте, чтобы найти голову задрота, и Кацуки запустил пальцы в шелковистые локоны, перебирая их и наслаждаясь мягкостью. Сладкий, бархатный голос Изуку продолжает нашептывать ему всякие глупости и похвалы, пока его ладони двигались по телу Кацуки – осторожно, бережно, ласково: Изуку мягко касался его талии и боков, приобнимал его, чтобы погладить по спине – вверх по позвоночнику, и обратно, скользил одной рукой вверх, дразня пальцами заднюю часть шеи, пока вторая ладонь поглаживала его поясницу, не опускаясь пока ниже: Кацуки не уверен, нравилось ли ему то, что Деку не пытается зайти дальше или нет, но это определенно было комфортно и приятно.       Прикосновения Изуку даже нельзя было назвать откровенно сексуальными, но они определенно были переполнены незнакомой Кацуки нежностью, и скоро он поймал себя на том, что хочет просто посмаковать эти ощущения, пока у него есть возможность.       Его едва ли можно было назвать особо тактильным человеком: в его семье это было просто не принято – они с матерью выражали свои чувства скорее тумаками, шлепками и болезненными щипками, тем более с годами излишнее проявление нежности стало казаться ему слабостью, и среди его окружения было мало людей, готовых рисковать конечностями, чтобы проверить пределы терпения Кацуки. Его личный отряд идиотов в ЮЭЙ, пожалуй, стали первыми, кто осмелился приблизиться к нему с прикосновениями и объятиями, но, разумеется, никто и никогда не касался его так, как делал это сейчас Изуку.       Кацуки не заметил даже, когда именно он успел расслабиться настолько, что уже обнимал задрота за шею, вдыхая запах его шампуня, но в тот момент это и не казалось особо важным. – Моему Каччану нравится, верно? – донесся до него голос задрота.       Кацуки вместо ответа лишь слегка сдвинулся и уткнулся носом ему в шею, счастливо выдыхая горячий воздух напротив чужой кожи, а потом неразборчиво заворчал оттого, что руки Изуку слегка замерли в ответ на его движения.       Задрот под ним тихо рассмеялся, но послушно возобновил движения. – Он еще и капризный к тому же, – произнес он, будто самому себе.       Кацуки только тихо хмыкнул.       Как будто Деку не знал этого с самого начала.       …трудно сказать, сколько времени в итоге прошло таким образом: Кацуки просто впитывал в себя нежные слова и ласковые прикосновения, словно губка, и его глаза постепенно смыкались, а тело всё больше наваливалось на Изуку. Кацуки лишь в какой-то момент смутно осознал, что его тело обвивают усики вибрирующей энергии и его поднимают на руки: Изуку, вероятно, пытался переместить его так, чтобы как меньше потревожить.       Мысль о том, что ему предстоит лишиться близости задрота сейчас, после того, как он почувствовал себя таким комфортным и расслабленным, совершенно не устроила Кацуки, так что стоило только Деку уложить его на собственную кровать, как он, не открывая глаз, схватил Изуку за руку и дернул на себя, как с ним сделал задрот ранее, заставляя упасть рядом. – Ладно-ладно, я понял, – донесся до него голос, и судя по тому, как звучал Изуку, он явно не казался недовольным таким поворотом событий.       Кацуки позволил втянуть себя в объятия и крепко обнял тело задрота в ответ, прижимаясь лицом к его шее – ему чертовски понравилось делать это, пока Кацуки сидел на его коленях в конце концов, так какого черта он должен отказывать себе в удовольствии сейчас?       Наконец он полностью расслабился, чувствуя комфорт, безопасность и приятную близость тела Деку, прижатого к своему. Кацуки уже засыпал, когда услышал от Изуку последнее на сегодня ласковое слово, которое мгновенно просочилось в его сознание. – Любимый, – прошептал задрот – вероятно, уверенный, что Кацуки к тому моменту уже спит. "Эти слова нужно, черт побери, говорить в лицо", – успел подумать упомянутый Кацуки раздраженно.       Впрочем, это ничего. Завтра он заставит Изуку повторить это вслух – четко и ясно.       В конце концов, задрот посмел назвать его "своим котенком", а как сказал один классик, который жил еще в эпоху до причуд – мы в ответе за тех, кого приручили.