ты — лучшее, что было в моей жизни

— Ты — лучшее, что было в моей жизни. Ханма говорит не задумываясь — слишком пьян, в голове шум белый, с губ вместе со словами сигаретный дым срывается. Взглядом немного мутным, расфокусированным, скользит мгновение по чужому лицу, а после снова упирает его в потолок. Кисаки показательно фыркает, очки привычно средним пальцем поправляет, и отворачивается к окну. В нём же своё отражение ловит — растерянное и смущенное. — Пиздец у тебя жизнь. А у самого сердце в груди стучит быстро-быстро и в животе что-то сладко ноет от чужого хриплого смеха. Чтобы хоть чем-то руки занять, за полупустую банку пива хватается, делает пару глотков, стараясь не морщиться — Шуджи уже штук семь выпил и ничего, а он банку целый вечер осилить не может. Мерзость, потому что. Парень рядом как-то подозрительно долго молчит, хотя обычно не затыкается вовсе, и Тэтта всё-таки решается на него посмотреть, так, чисто убедиться, что тот ещё не отъехал. Отвернуться хочется тут же, желательно ещё и лицо руками закрыть. Потому что Шуджи смотрит своим хищным золотом невыносимым, и это смущает пиздецки. Он всегда так — наблюдает подолгу, пристально, изучающе. И обычно Кисаки прочитать его не может. Но сейчас не разобрать эту ебучую нежность просто невозможно. — Хватит на меня пялиться, блять. — Стесняешься, Киса? Ох, ладно, сейчас ему не отвернуться хочется, а хорошенько вмазать по чужой ухмыляющейся роже. — Я же просил не называть меня так, мудила, — едва ли не шипит, хмурится, но щеки-то всё равно горят. И глупо надеяться, что Ханма этого не замечает. Шуджи, конечно же, замечает. Но отвечать что-либо не спешит, смотрит всё также, каждый чужой вдох-выдох ловит, не может прекратить улыбаться. Тэтта редко вот так сидит с ним. Обычно всё какие-то планы грандиозные строит, с кем-то связи налаживает, а когда нет — учится, чтобы листочки с красными циферками 1-0-0 домой приносить. (У Ханмы бумажки вообще-то с такими же баллами, но не то чтобы он собирался говорить об этом Кисаки.) — Ты такой милый, Киса. Так сильно мне нравишься. Тэтта давится пивом, кашляет, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Глаза немного слезятся, и он снимает очки, чтобы их протереть. — Блять, Шуджи. Ханма довольно жмурится — ему нравится, когда Кисаки называет его по имени — перехватывает чужую руку и мягко забирает очки, чтобы отложить их на стол. Не обращает внимания на чужой недовольный прищур, двигается чуть ближе, кончиками пальцев по чужой щеке проводит. Тэтта невольно облизывает губы, ощущая на них чужое дыхание. Ханма близко — слишком, чересчур, его бы отпихнуть и обматерить, но почему-то даже пальцем пошевелить не получается. — Красивый, — пальцы скользят ниже, на шею, и Кисаки едва не задыхается от внезапного осознания, что ханмовская ладонь может почти полностью её обхватить. Этот факт почему-то кажется очень волнующим. — Котенок. Мой. Ещё чуть ближе — Кисаки прикрывает глаза, ногти впиваются в ладонь, сердцебиение чувствуется чуть ли не в каждой клеточке тела — и он уже ощущает чужие теплые губы на своих, но. Ощущение фантомное — Шуджи отстраняется с каким-то странным выражением лица. И на чужое лицо не смотрит больше. — Ну, или мог бы быть моим. Как жаль. А Тэтта сидит всё так же, не двигается. Соображает немного медленно, хоть и выпил всего ничего. Без очков картинка перед глазами немного размытая, и плывет ещё сильнее, когда в глазах собираются слёзы. Он даже понять собственную реакцию не может. Ему… обидно? Что Ханма его не поцеловал? Бред же. Да? Конечно, это просто пиво и гормоны (ебучие подростковые годы). Просто- — Кис? Из груди вырывается всхлип. Хочется разрыдаться — особенно когда Ханма касается его снова, обеспокоенно обхватывает лицо своими лапищами, пытается в глаза заглянуть. Тоже — не понимает. — Да иди ты блять нахуй. Ханма фырчит, но даже — вау — не отпускает никакую шутку. Только вздыхает как-то тяжело. — Какой же ты проблемный. — Кто бы го- Не договаривает. Потому что Шуджи его всё же целует — вжимается губами в чужие, кусается, одна рука снова на шее оказывается, чуть сжимает. Вторая под рубашку забирается, но останавливается на талии, гладит осторожно. Когда маленькие ладошки в грудь упираются, отстраняется послушно. Тэтта голову не поднимает — как же стыдно — пальцами штанину школьных брюк мнёт. Не знает, что говорить, и это раздражает. — Можем свалить всё на пиво. «Боже, Кис, как тебя с одной баночки развезло», — Ханма плечом дёргает, тянется к сигаретам. Но закурить ему не дают — Кисаки просто шлепает его по руке. — Даже не думай. Думаешь, приятно целоваться с пепельницей? Несмотря на количество выпитого пива, Шуджи соображает быстро. С губ срывается непонятный звук — что-то похожее ну мявканье кошки и смешок одновременно. Он тянет красного как помидор Тэтту на себя и заваливается на спину, буквально заставляя Кисаки лечь на себя. — Хья-ха. Моя Киса. И на этот раз Кисаки слишком смущен и доволен происходящим, чтобы начать возмущаться.