светом будет мне мгла

Чувств не было, тем более любви. Только гниль, только отчаяние, только похоть в первозданном её мерзком виде. Смешанные с палёным вискарём грехи текли вместо крови, туманили разум. Чифую не слышал ничего кроме своего сердцебиения и чужого голоса, что подобен змеиному яду. От каждого слова боль пронзает каждую клеточку тела, заставляя кричать беззвучно и выгибаться в чужих руках, но вместе с тем прекратить слышать искушающий шепот кажется подобным смерти. Ханма его не целует — потому что это /не любовь/ — кусает только за всё до чего может дотянуться, сильнее свой яд впрыскивает. И пусть больно, пусть по обкусанной шее кровь стекает — Чифую нравится в самом отвратительном смысле. Чужие ледяные ладони кажутся обжигающими, скользят по груди, царапая; задевают соски, сжимают их до боли, и Мацуно остается только скулить. И продолжать грехопадение. — Пожалуйста… Возможно, так ведьмы на костре умоляли их пощадить. Возможно, так молили о смерти те, кого пытали сутками напролёт. — Пожалуйста, Шуджи… Снова укус, сильнее предыдущих, в оголенное плечо — рубашка рваная валяется где-то под ногами. И зубы Ханма разжимает только тогда, когда на чужую могильную плиту, на которую Мацуно опирается руками, начинают капать слёзы. — Не смей называть меня по имени. Чифую всхлипывает. Кивает, но Шуджи ответ и не нужен — продолжая одной рукой придерживать парня за бедро, второй он накрывает чужой рот, пальцами больно сжимая щёки. Глушит стоны, мольбы и крики. Хочется, конечно, опустить руку ниже и схватить за горло — кожа там нежная, а саму шею Ханма почти полностью может ладонью обхватить, вот только… А что его, собственно, останавливает? Фую хрипит, неосознанно подаётся назад, в чужое возбуждение вжимаясь. Трётся как шлюха, слезы по лицу не перестают течь. За это получает шлепок — сильный, явно до синяков, и это едва не заставляет снова начать просить. — Ты как самая пропащая содомская блядь. Из его уст это как похвала звучит — Мацуно понимает, что это она и есть, когда Шуджи наконец его /касается/. Но Чифую мало, он в чужой кулак толкается, сипит — горло всё еще сжато и перед глазами уже цветные пятна скачут. Шуджи смеётся — Дьявол — и отпускает, позволяя наконец нормально вдохнуть. Теперь рука свободна, и он в карман лезет, шуршит упаковкой презерватива. Эстетично открывает его зубами — жаль никто не видит — и раскатывает по члену. Уточняет на всякий случай: — Тебя же твои дружки каждый день ебут, значит растягивать тебя не надо? Мацуно обидно до рыданий — потому что это правда — и он мотает головой. Ханма скалится, щелкает зажигалкой. Дразнится, скользит членом между чужих ягодиц, и только после первой затяжки толкается внутрь, потому что самому уже невозможно сдерживаться. Чифую вскрикивает, двигает бедрами навстречу — ему так хорошо, что подгибаются колени, и если бы Ханма его не держал, он бы упал прямо на кладбищенскую землю. Или сразу прямо в ад, в самый глубокий котёл. Шуджи двигается жестко, грубо, в быстром темпе, заставляя выть почти, и у Чифую перед глазами всё плывет, он опускает взгляд чуть ниже, чтобы упереться им в чужую фотографию. «Баджи-сан, Баджи-сан, Баджи-сан…» И никаких мыслей кроме чужого имени. Никаких чувств кроме стыда и похоти, кроме ненависти к самому себе и ещё немного — к Шуджи. Увидь его сейчас Кейске, что бы сказал? Сделал? Мацуно представляет, как чужие кулаки снова окрашивают его лицо полностью в алый. Представляет, как после он бы слизал всю эту кровь и вымаливал бы прощение. Картинка в голове кажется слишком реальной, и Чифую не выдерживает — кончает первым, даже без дополнительной стимуляции, прямо на надгробие. Мерзко ли ему от самого себя? На сто тысяч процентов. Ханма дотрахивает его лениво, напоследок оставив ещё одну метку-укус на чужой шее, у линии роста волос — пометил как течную суку. Так же лениво натягивает обратно джинсы. Мажет напоследок по всем меткам на чужом теле кончиками пальцев. Рядом с чужой рубашкой остаются лежать использованный презерватив и истлевший окурок, когда Шуджи уходит. И Чифую чувствует себя точно также. Разорванным на части, использованным и истлевшим. Вот только, несмотря на это, он знает, что придёт сюда снова. Что не сбежит, едва увидев Шуджи на горизонте. Что снова растворится в грехах под чужой шёпот. /И ниже падать действительно больше некуда/.