feel better love

Всё начинается с глупой, нелепой случайности. Кости ломит, как при обороте, хочется гнуться в разные стороны чтобы немного облегчить боль; при каждом движении хруст раздаётся; глаза красные от недосыпа, с лопнувшими капиллярами. В общем, Хаккай устал настолько, что абсолютно не был способен нормально соображать — мысли вязкие в голове шевелились лениво, вяло. Поэтому когда Мицуя спросил «Могу я одолжить твою футболку?», Шиба рассеяно бросил согласие, не отрываясь от экрана ноутбука. По дороге до хаккаевского отеля они попали под дождь, естественно тому переодеться стоило, не хватало ещё, чтобы Такаши заболел. Не осознал в полной мере случившееся даже тогда, когда Мицуя из душа в одной лишь этой футболке, которая ему до середины бедер доходила, да боксёрах вышел — лицо только красными пятнами покрылось, жар на шею спустился, и Хаккай, смущенный, старался в его сторону даже не смотреть лишний раз. Мицуя рядом сел, чуть позади, через плечо чужое заглядывая в экран, заставляя нервничать от ощущения его тела так близко. В обоняние Шибы чужой запах ударил, перемешиваясь с фруктовым гелем для душа — сейчас только, блокаторам спасибо — и именно в этот момент Хаккая накрыло. Такаши, блять, сейчас был в его футболке. Оставлял на ней свой запах. Да и не только на ней — на кровати, на самом Шибе, прижимаясь так тесно. И это был пиздец. Для оборотней запахи значили куда больше, чем всё остальное. Об углы-стены потираясь, они свои владения метили, показывая, кто здесь хозяин. И именно это сейчас, абсолютно неосознанно, делал Мицуя. Метил. На языке оборотней — на чужую территорию посягал. Для любого другого это бы триггером стало, спусковым крючком для внутреннего зверя — напасть, победить, показать, чьё это. Заставить чужака сбежать, уши и хвост поджав. Но Хаккай всегда к Мицуе очень лояльным был и, видимо, это и зверю передалось. Иначе как объяснить, что обычное для подобной ситуации желание сцепить зубы на чужом горле приобрело более… интимный характер? Не взвыл он только потому что к собачьим не относился от слова совсем. Ладони вспотели резко, запах теперь казался дурманящим, афродизиаком. Язык по пересохшим губам скользнул и мелко затрясло тело. Всё горело, хотелось сейчас же ткнуться носом в чужой загривок, за холку схватить зубами, лапами надавить на спину, прогнуться заставляя. И трахнуть — грубо, жестко, чтобы скуление чужое слышать, а после вылизать всего с ног до головы, своим запахом покрывая полностью. «Моё», заявить. Неудивительно, что от желаний и картинок перед глазами контроль чуть ослаб, и хвост с ушами на пару вылезли, выдавая состояние Шибы. Мицуя обеспокоенно посмотрел на мягкую конечность, которую очень уж иногда хотелось пожмякать. — Хаккай? Всё в порядке? — Ага, — выдох резкий, слишком хриплый. Такаши буквально почувствовал, как от него по коже мурашки пробежались. Пальцы всё-таки невольно к хвосту потянулись, фантомное ощущение мягкой шерсти уже кололо пальцы, но. Оборотень подскочил резко, уберегая от ошибки обоих, и, что-то неразборчиво пробормотав, вылетел за дверь номера, оставляя Мицую сидеть на кровати в одиночестве и с непониманием пялиться на захлопнувшуюся дверь. С трудом удавалось даже дышать, а в паху почти обжигающе пылало — с тихим рыком он поплелся к ближайшему автомату с газировкой (как хорошо, что после прихода он ещё не успел переодеться). Нужно было охладиться и вернуться к Такаши. Тот и так наверное решил, что он больной, не стоило заставлять его волноваться ещё больше. Но какой же пиздец, в самом деле. Представить страшно, что такими темпами в гон будет, если уже сейчас сдерживать себя от желания взять своё удавалось с трудом. *** Футболка так и остаётся у Мицуи. Хаккай не уверен был, что даже после стирки та полностью бы потеряла чужой запах, а потому легко махнул рукой со словами «Забирай». Тому неловко как-то становится от этого, представить страшно, сколько такая вещь стоит — у Шибы ведь всё фирменное, дорогущее, но оборотень настаивает, и отказать ему не получается. Когда Такаши уходит, Хаккай спускается на ресепшен и просить поменять ему номер. Но перед этим полчаса, проклиная себя мысленно, елозит по простыне, на которой Мицуя спал этой ночью. Он искренне надеется, что никто не спросит его, почему она оказывается порвана — не за вопросы он столько денег платит. *** За неделю до гона он в своём особняке далеко за городом генеральную уборку устраивает, химикатами все запахи ненужные вымывает. В подвал притаскивает всё необходимые, развешивает цепи серебряные привычно — так, на всякий случай, если совсем прижмет; по нескольку раз проверяет все документы, с работой связанные. Юзуха умница, Юзуха и без него справится отлично, но хотелось как-то облегчить ей задачу. За сутки до — медленно выпивает пару бокалов вина, ждёт ночи и, едва луна появляется на небе, оборачивается. С хрустом противным ломаются кости, рвутся жилы; рёв звериный стайку птиц за окном заставляет вспорхнуть в небо. Процесс обращения всегда болезненный, но сразу после становится легче, приятная легкость наполняет звериное тело, и вот уже большие кошачьи лапы опускаются на холодный пол. В свете из незашторенного окна блестит, переливается черная шкура. Зверь лениво потягивается, хвостом машет — ещё жар не захлестывает дикостью, не заставляет голову потерять, инстинкты голые оставляя. Мягко, неслышно ступая, оборотень спускается в свою темницу на ближайшие три-четыре дня. Дверь скрипит едва слышно несмазанными петлями; звенит цепь, задетая массивной лапой. Хаккай принимается ждать. *** Цепи пригождаются уже на второй день. Мысли о Такаши, что сейчас где-то там, далеко, заставляют зверя внутри рваться из импровизированный клетки. Пантера ревет надрывно, жалостливо, молит ошейник снять, слегка обжигающий — от серебра и трения — кожу под мехом. «Пара должна быть рядом». Не то чтобы сам Хаккай этого не хотел. Хотел до безумия — в любой ипостаси. Только вот в состоянии таком он Мицую если и не убьёт, то покалечит точно. Больно сделает, а этого не хотелось. Или хотя бы следовало начать с того, что Такаши не знает, что он его пара. Пантера — не волк, моногамия кошек больших стороной обошла, но Хаккай всё равно ни с кем кроме Мицуи себя не представлял. Любил и будет — молча до гроба. Зверь так не мог, зверь велел себе присвоить, защищать-оберегать. Сейчас, когда контроля и в помине не было, желания эти становились только сильнее. Ему на третий день даже запах чужой почудился, и оборотня повело ещё хлеще. Рычание не прекращающееся на одной ноте — вместо мурлыканья. Зверь скалится беззвучно время от времени, едва брюхом не трется о расстеленный в углу старый матрас. В паху зудит нестерпимо. Уши бархатные чуть дергаются, когда где-то наверху раздается звук, похожий на шаги. Ему ведь кажется, да? Ну кто в здравом уме к оборотню в гон сунется на территорию? — Хаккай? Шиба не успевает даже среагировать — зверь, едва слыша знакомый до одури голос, вперед рвётся, в сторону выхода. Мысленно благодаря себя за предусмотрительность, Хаккай всё же морщится, хвост мечется туда-сюда — ошейник болезненно давит на горло, но в этой форме мужчине его не снять. Застегивается он сам, а вот снять только человеческими руками можно. Конечно, можно обернуться не полностью, частично, только лапы в руки обратить, но это больно слишком, да и выглядит мерзко. Шаги всё ближе. Мицуя, кажется, замирает у двери. В темноте только два больших желтых глаза виднеются, и это вызывает легкий страх. В своей истинной форме Хаккай действительно устрашающе выглядит. А ещё его очень потискать хочется, особенно большие мягкие лапы с когтями острющими. Мицуя никогда не отрицал того, что слегка ненормальный. — Я это, — откашливается неловко. — Вещи тебе принёс, которые ты у меня оставил. Чуть ближе. Рык предупреждающий, цепь натягивается сильнее, но Такаши это не останавливает. Он с дрожью в коленях прямо к зверю подходит, тянет руку к морде — погладить хочется, но страшно, потому что насколько сильная у оборотня хватка он не по наслышке знает, работали всё-таки вместе. Такой запросто разорвёт и не подавится. Хаккай облизывается хищно, принюхивается, дыханием горячим опаляя ладонь, а после размашисто лижет её языком. Горячо. Мокро. Зверь с удовольствием подмечает, что к человеческому запаху легкого страха примешивается пряность возбуждения. Мицуя уже говорил, что он слегка ненормальный? Забудьте. Он просто ебанутый — потому что шершавый кошачий язык внезапно хочется ощутить везде, а то, что это /Хаккай/, заставляет завестись буквально с пол-оборота. — Боже, что я вообще делаю, — тихо, шепотом. Руки обвивают широкую шею, зарываясь пальцами в мех. Зверь меняет положение, на все лапы встаёт, во всей красе представая. Человеческая часть разума оказывается отодвинута как можно дальше, оставляя только бьющееся на периферии «не сделать больно». Зверь с хозяином соглашается. Конечно, зачем делать больно, если можно сделать очень хорошо? *** Мицуя ловко расстегивает ошейник, словно не в первый раз это делает, предоставляя Шибе полную свободу действий. Ерзает под взглядом двух лун, медленно снимает с себя рубашку. Нос теплый тычется в живот, скользит выше, до груди. То же самое языком проделать. Заставить человека на матрас лечь, боднув головой. Такаши трясет всего, по обнаженной коже мурашки ползут. У него стоит уже почти до боли, но страх отступать и не собирался. Потому что перед ним хищник, и бояться его — правильно. Хвост кошачий игриво скользит от голени к бедру, пока Хаккай продолжает его вылизывать, тычется в шею, усы зверя слегка щекочут кожу. Мицуя дышит надрывно, дрожащими пальцами поглаживает пантеру по лапам, по бокам — до чего дотянуться получается. Не может стон сдержать, когда язык соски задевает — они у него чувствительные, прикосновение сладкой истомой отдаётся во всем теле. Такаши почти чувствует, как задыхается. Штаны вместе с нижним бельем с себя стаскивает быстрым, рваным движением, заставляя Хаккая сощуриться довольно. Его мягко прикусывают за левую ногу — показывают положение чужое, внутреннюю сторону бедра вылизывают. С громким вскриком Мицуя выгибается, стоит чужой морде ткнуться в пах. Вкус чужого возбуждения заставляет Хаккая рыкнуть удовлетворённо. Ему нравится ощущать, что партнеру его действия нравятся до такой открытой, пошлой реакции. Впрочем, ласки не длятся долго. Зверь нетерпеливо поддевает носом чужой бок. Перевернись, мол. Мицуя слушается беспрекословно, грудью на матрас опускаясь и поднимая призывно зад. Обжигающе-горячий язык скользит сначала по ягодице, потом по подготовленной дырочке — Мицуя сюда всё-таки с определенной целью шёл, пусть Хаккаю знать этого пока и не следовало. Слюна стекает по промежности, холодя кожу. Всё это вместе ощущается так хорошо, что Такаши не сразу замечает, что плачет. Слишком много всего, эмоции через край выливаются. Вой — бархатное мускулистое тело весомо прижимается сзади, и Мицуя наконец ощущает желаемое; член оборотня входит в него одним слитным движением, гладко скользя по смазке из слюны. Глухой рёв над ухом, и Шиба звереет, двигается быстро, глубоко, жёстко, не по-человечьи абсолютно; колени против воли разъезжаются, и лапа чужая недовольно подпихивает, чтобы сохранить более-менее устойчивую позу. Кончает мужчина сразу же, как член зверя задевает набухший комок нервов внутри. Срывается на скулёж — Хаккай не останавливается, что неудивительно, двигаться продолжает, иногда меняя частоту толчков. Зубами царапает шею. Вспоминается как-то мимоходом, что зверь вот так может почти сутки к ряду. От гиперстимуляции возбуждение захлестывает снова. Перед глазами плывет, и иногда Мицуя даже связь с реальностью теряет. Это слишком хорошо. Определенно стоило риска прийти сюда с тычка Юзухи. *** После нескольких оргазмов Такаши не соображает от слова совсем — последний раз он кончил, когда чужой язык вылизывал его изнутри, избавляя от звериной спермы. Сейчас хотелось только провалиться в сон, настолько мужчина был вымотан — но оборотень явно всё ещё был удовлетворен не полностью. Последние десять минут — с тех пор как в себя пришел — он чувствовал как хвост чужой настырно скользил между ног. — Ну пожалуйста, хватит… Я не выдержу больше… Хаккай… — Тебя это не шибко волновало, когда ты сюда заявился и так явно предлагал себя — рубашка-то моя на тебе была. Видимо, в последний раз на какое-то время сознание потерял — не слышал даже, как Шиба человеческий облик вновь принял. Мицуя с трудом перевернулся на спину — тело отозвалось дрожью — и уставился в индиговые глаза с вертикальными зрачками. Почему-то резко окатило смущением, и Такаши лицо на чужой голой груди спрятал. Шиба выглядел сытым донельзя, умел бы — наверняка замурчал. — Таканчик, — зарылся носом в волосы, прижался плотнее, потерся всем телом. С какой-то обреченностью Мицуя осознал, что оборотень снова возбужден. Отказать невозможно — Такаши любит его слишком сильно. — Это последний раз, окей? Иначе я точно умру. За плечо укусили, помечая, сорванным голосом получилось только прохрипеть. Обессиленный, мужчина только с мягким взглядом принимал чужие ласки. И чувствовал себя абсолютно счастливым. *** — Ты что, в футболке брата? Боже, вы даже не скрываетесь, любовнички. — …что? Юзухе долго пришлось объяснять Мицуе особенности поведения оборотней. Он краснел почти не переставая, а заветное «пара» услышав и вовсе превратился в помидор. А ещё понял, что с хаккаевским слишком бережным отношением всё придется брать в свои руки.