колокольня

      звонкий удар о купол. характерный неприятный звон о перепонки, тошнотворная дрожь в коленях и падающая колокольня, разрушающая своими пробелами музыкальной инструмент вовсе. падающее здание, тлеющее здание перед глазами, а в зрачках, тёмных и стеклянных, как две частицы проклятого неудачей бисера, отражается огонь, лишь языки пламени придают абсолютно бесцветным радужным оболочкам хоть какую-либо живность и характерное цветение.       в очередной раз управляющий уже несуществующего казино гуляет на границы жизней и смертей людей иных: будто он и умер, но даже небеса ни черта не понимают, куда же отправить этакого недотёпу, который и сам себе процентов кармы сбавить или прибавить не в состоянии. это не обыкновенная походка, это пытка, это испытание на стойкость и проклятые крики сгоревших до тла жертв. колокола не сбавляют темпа шести восьмых, продолжая набирать свой тон все выше и звонче.       глаза уже иссохли смотреть на это. на смерть людей, что не спас сам юноша. на тлеющее здание, на его погибший дом, на план достоевского. в горле поселился колкий ёрш, лютый ком в горле не смыкается, разрывая глотку напрочь, не позволяя возможности «дышать» показаться наружу. все силы, проклятое желание бороться, вся уверенность и «бешенство» от переизбытка негативных эмоций — всё напрасно, они исчерпаны, их и в помине нет. по щекам проталинами стекают струи слёз, капли в районе подбородка превращаются в кровавые хрусталинки, а зигзагообразные останки от разрыва платформ бледной кожи, подобно землетрясению, шустро блёкнут и превращаются в обыкновенную подсоленную жидкость. это даже не что-либо изящное, в этом отнюдь нет ничего элегантного, или превосходного. словно обычный, пустой, невзрачный.       почему сигма не может помочь им? невинным жертвам цели ищеек, ни к чему непричастным старушкам, что были заживо тлевшими, что были уничтожены в качестве помехи, ведь прикрытие проклятой организации, что оправдывается «неприкосновенности к гражданским» — уже ни черта не действительно. не может? потому что его держат собственно созданные оковы. на руках заветные наручники со ржавчинной, выступают хрупкие капельки крови цвета рубинового, как в наипревосходнейшей степени драгоценный камень. к чему сопротивляться? стоит ему пошевельнуть кистями лишний раз, как вбитые намертво гвозди вонзятся в кожу, заставляя кровь поступать всё более и более, хотя суть и так известна: умрет он по-любому, будь то потеря крови от разбитых кистей, по которым не угоманивается стекать кровь, иль обыкновенный пожар.       он не понимает, когда он видит плод своего подсознания, а когда собственное казино, что сгорело дотла благодаря идиотским провокациям организаций и сбывшемуся плану. картинка сменяется с одной на другую, ежесекундно он видит два абсолютно разных изображения, отчего мозг чересчур перенапрягается и изо рта течёт нежеланный сгусток крови, что по факту, стоило бы просто выплюнуть. фиксировать ничего из лицезримого невыносимо: лишь образно стоит прокомментировать на подсознательном уровне колокольню, башню, церковный собор на первом «снимке», и заветное здание азартных игр на последующем. это ли отчаяние? это лишь его пятьдесят процентов.       сопровождает его гонец на коне, ударяя по спине хлыстом, на что болезненные шипения юноши вырываются из уст абсолютно случайно, рефлекторно. ступает босыми ногами на разбитое в острейшие осколки стекло, на иглы, на гвозди по одиночке — это больно, это правда, но нет ничего страшнее тлеющих зданий позади. он ступает на изувеченные дробилкой останки мелких колокольчиков первоклассников, что используются в данной композиции как смерть молодых в сгоревшем казино. он ступает на красное вино вкуса горького, на развёрнутые в сто восемьдесят градусов булавки и мелкие частицы детского конструктора — пытки для ребячества.       это страшно? это отнюдь невыносимо, не просто выражение напряжения, тревоги и излишних переживаний. это разбитая бутылка коньяка о макушку, удар футбольного меча по лицу и проткнутая лезвием японского клинка шея. надавливающая на кадык до капелек крови, после пережимая и насквозь прорезая шейный позвонок с оглушительным хрустом. сигма молится каждый вечер о здоровом сне, но он вынужден на три пытки разом в потустороннем мире кошмаров, и главная — лишение казино.       всё это мрачное место такое пустое, невзрачное, обычное. точнее, так оно чувствуется в груди. оно настигает сердцебиение тьмущей обстановкой лишь стуком тревоги, и то ленивым, нежели осознание данного мирка фантазии управляющего. это его внутренние состояние — пустота, бесполезность, жалкость и бесчувствие. абсолютно пустая зона, как только мучения по стекольным осколкам пройдут — будет обыкновенная пустая земля, ее отсутствие, и небо упадёт, сменившись с луной неодобрительными перекрёстками.       сигма никак не запомнит этот сон наизусть, лишь кровь, смерть, казино. а что дальше? а дальше конец. ступая по осколкам всегда стоит вслушиваться в крики позади, слушать охрившие зверские крики маленьких детей, что кличат двуколора, будучи запомнившими его наименование шустрее, чем он сам. управляющий хотел бы помочь, но кошмар скрещивает две полосы в жизни: присутствие пустынных блужданий по рабскому образу жизни также обязательно.       на плечи падает шинель, аккуратно распоряжаясь на чужих плечах, покорно кое-как смягчая текущую ситуацию. сердце стучит со скоростью света, различить один удар от следующего сигма абсолютно не в состоянии: стучит в висках, в шее, в венах, по лбу стекает капелька пота, по подбородку капля крови, по волосам капля обыкновенной воды. но ведь, если уж шинель покоится на плечах управляющего, то владелец её остался без возможности использования способности?

черт, где гоголь?

      на шее всё также покоится железная оправа, кровью подтекающая к железу от вбитых гвоздей, цепочкой ведущая к крепким мужским кистям. продавец, что тащит на очередную акцию «разбирайте человека, недорого». юноша сглатывает, хотя глотки собственной уже даже не чувствует от навеса железных оков, после проигнорировав абсолютно все моральные принципы и желание продолжать собственную жизнедеятельность оборачиваясь в сторону. клоун так же обезвожен, как он. но ведь сигма не может оставить это! кричать? нет сил. рыдать? слёзы исчерпаны. помочь? он в плену. николь умрёт? а как же он?       — гоголь! где ты? я не слышу! — сигма видит его. зачем ему того слышать? он желает слышать шутку или бессмысленный анекдот под номером 10189, управляющему как воздух нужна улыбка и бред, что всё будет хорошо, а после лучезарный хохот и похлопывание по спине. но нет? его гоголь не улыбается, не смеётся, а как дурачьё и брошенное животное смотрит из далёкого положения «снизу-вверх» без огонька в глазах, без блеска, без чувств. как достоевский прямым выражением. ему не до смеха, ему не смешно, он смотрит безжизненно, он истекает кровью и что-то шепчет без улыбки, без шуток, но обращается к самому сигме.       управляющий в упрёк игнорирует все боли в шее, все впивающиеся в шею гвозди, протыкающие тонкие запястья гайки, иглы, царапающее босые стопы стекло. он не дышит, слушает до потери пульса хоть что-то, что шепчет ему клоун, что обращено только к нему и не было произнесено никогда, ведь гоголя видеть проигравшим слишком колоссальная редкость. блондин на то лишь подтирает кровь из носа и закрывает глаза, покорно утыкаясь лицом в колени, тем самым покрывая чёлкой видные фрагменты лица. в живот его вставлен до самого конца кинжал, и это не смешно. это страшно. дрожащая рука в ржавой цепи рваным движением пытается указать в родное тело. это крик?       а сигма не умел кричать.       управляющий подрывается с подушки, набирая грудью воздух и выдыхая много-много раз, не сосчитать по секундомеру сколько же вдохов он выполнил за последние миллисекунды. обезумевши-напуганные серебрянные глаза, суженные до змеиных размеров зрачки и раскрытые глазницы до невозможности. парень шустро переводит взгляд со стороны в сторону, зацепляя свой колкий и напрягающий взор на сидящей фигуры гоголя, что ещё в полудрёме не успевает среагировать на столь неблагоприятное пробуждение.       — ты куда? — сигма тараторит и не успевает перехватывать дыхание в абсолютности, но вопрос, что крайне его волновал он задал как пулемётчик. блондин лениво проморгал и зевнул, прикрывая рот бледной ладонью с тонкими пальцами. выпирающие костяшки хрустнули.       — за водой, — николай потирает глаз, после чуть проморгаясь озадаченно сфокусировав взгляд на сигме.       — ты в порядке? — сигма на то ответа в устной форме не получает, нежели прикосновение тыльной стороны ладони к его щеке. гоголь зевает повторно, после пододвигаясь к двуколору.       — ложись спать, у меня нет варианта идти к своей изначальной цели, — по ночам гоголь будучи сонным несёт абсолютную чушь для его ежедневного образа и естественные размышления для обычного смертного.       сигма молчит минуту. или две, он не считает, а николай уже смирно располагается обратно на подушке, но уже будучи повёрнутым к управляющему и сосредоточенно моргая, всеми силами стараясь не провалиться в дрёму. после выкаблучиваясь и съёживаясь от некомфортных мурашек по каждому фрагменту тела. странный этот гоголь, то ли убить собирается, то ли ночами несёт абсолютно про противоположные самому себе вещи…       управляющий просто-напросто утыкается клоуну в грудь, на что тот что-то кряхтит и недовольно меняет своё положение, теперь уже рукой придерживая голову и облокачиваясь о подушку, сосредоточенно глядя в противоположную от сигмы сторону охраняя сон двуколора, всё так же лениво моргая и моря параллельно.       — гоголь? — сигма максимально расслабленно вдыхает воздух и подрагивая рвано выдыхает. клоун подал признаки жизни и проморгал уже более активно, раз уж его мозг зафиксировал грядущее начало диалога.       — пушкин? — передразнивает белокурый, в очередной раз зевнув и уже конкретно зафиксировав широкие зрачки, как битое стекло, на макушку управляющего. наскучливо и бесцеремонно шагает пальцами к чужим прядям волос, уже в предвкушении теребить мягкие локоны.       — ты горишь? — это идиотизм? — не продолжай песней, — сигма, похоже, сам с себя предпочёл хихикнуть, но воздержался за счёт своей профессионально выработанной способности надеть каменное лицо в любой ситуации. даже когда гоголь под какие-то нелепые саундтреки из тик тока с «лысым» поёт.       — нет, я остываю, — гоголь тихо смеётся и врубает лёгкий подзатыльник управляющему. — спи, пожарный.

— сплю.