Мой хрупкий ангел

      Вы когда-нибудь скучали по человеку с такой силой, что аж слезы в глазах, ком в горле и сердце в спазмах? Вы когда-то ощущали такую нехватку человека рядом, что даже в самый жаркий день вам становилось до ужаса холодно, ведь рядом нет любимых согревающих прикосновений? Вы когда-нибудь корили себя за то, что однажды вовремя не сказали того, что так было необходимо, а теперь не знаете, появится ли у вас еще возможность произнести те самые слова?       Юнги не знал, что однажды с ним случится все это, он в принципе не знал, что такое существует, но сейчас именно это и испытывал, сидя в своей студии с приглушенным светом и раз за разом прослушивая одну и ту же песню. Он трудился над ней уже месяц, но все никак не мог дописать, как бы ни пытался. То бит не тот, то текст не ложится, а то и вовсе «все отстой, зачем я за это взялся?» Ему было плохо, он скучал, невыносимо скучал, а от того и работа из рук валилась. И, казалось бы, со временем все должно было становиться проще, легче, но на деле оказалось совсем иначе.       Он и не помнил, как до всего этого докатился, как погряз в этих необъяснимых чувствах и как по итогу остался один. Все началось далекой-далекой осенью, когда ему было всего-то девятнадцать лет. Радуясь, что, наконец-то, получил права и «отжал», по-другому это было не назвать, у родителей машину, Юнги наслаждался скоростью и чувством свободы, которое дарила ему поездка по освещенным яркими фонарями ночным улицам Сеула. Было так легко и хорошо, и плевать было на дождь, что лил, кажется, с самого утра. Ноябрь – он такой. Дождливый, пасмурный и хмурый, а еще очень мокрый, если не сказать мерзкий. Не любил Юнги этот сезон, пока с ним не произошло событие, изменившее его жизнь.       На обочинах дорог уже давно стояли лужи, по которым было невероятно круто проноситься на скорости, наблюдая, как вода фонтанами разбрызгивается из-под колес. К счастью, в такую погоду все сидят дома и можно не бояться кого-то окатить грязной дождевой водой. Юнги развлекался, забывая о проблемах в университете, о трудностях с друзьями, да и вообще обо всем, что могло беспокоить девятнадцатилетнего подростка. Он так увлекся, что совсем не заметил, стоящего у дороги паренька, что, кажется, выжидал автобус. Он и без того был весь мокрый, ведь зонтика в его руках не наблюдалось. Белая куртка, что, судя по всему, изначально была пушистой, сейчас вся слиплась, позволяя воде просто стекать вниз. Джинсы тоже намокли, да даже в ботинках, вероятнее всего, воды было не меньше, чем в лужах. Лицо пряталось в такой же промокший шарф, а потому рассмотреть, кто же это такой безмозглый в такую погоду выперся под дождь, было невозможно. Да и какое там лицо, если Юнги вообще паренька не заметил, промчавшись мимо и окатив водой.       Только после этого он заметил стоящего человека, который теперь уже окидывал себя взглядом, стараясь струсить со своей белой куртки грязь. Браво, Юнги, покатался на славу. Он тогда всю свою вину осознал и вернулся за пареньком, долго извинялся и предложил отвезти его по нужному адресу. И плевать было, что все сиденье промокло, ведь по внезапному пассажиру вода ручьями стекала. Он виноват – он должен исправиться.       Парнем этим оказался некий семнадцатилетний Чимин, что, задержавшись в школе, опоздал на автобус. Юнги тогда не особо успел его разглядеть, но отметил про себя, что тот довольно-таки симпатичный с огромными, как для корейца, глазками, пухлыми губками и большими щечками. И в добавок еще и с ангельским голосочком, который сначала оживленно ругался на Мина, которому нужно запретить садиться за руль до конца жизни за такое лихачество, а затем, после сотни услышанных извинений, уже вовсю трещал, рассказывая о школе, друзьях и своих мечтах стать артистом. И все это он успел лишь за какие-то пятнадцать минут, что они ехали в типичный спальный район Сеула с однотипными серыми многоэтажками, где и жил младший. Они тогда быстро попрощались, не обмениваясь номерами или чем-то еще, это просто было ни к чему, потому что никто и не думал, что они еще хоть раз пересекутся.       Но они пересеклись. Буквально через несколько дней в кофейню, где Юнги подрабатывал в свободное время, влетел паренек, что спасался от очередного непрекращающегося дождя. Он оказался тем самым Чимином. Мин успел его внимательно рассмотреть, пока тот пил горячий кофе и копался в телефоне. Пак был таким милым, нежным и воздушным, будто сошедший с небес ангел. Старший мог поклясться, что видел исходящее от младшего сияние, когда тот улыбался. А еще он был стройным, подтянутым, но при этом каким-то хрупким – стоит едва задеть, и он разобьется как хрусталь, разлетаясь на мелкие осколки. Юнги тогда не понял, почему ему так показалось, но решил, что все же стоит его оберегать, чтобы никто не сломал такое сокровище. Вновь тем вечером подвез до дома, взял номер телефона и, к его собственному удивлению, перезвонил, а не, как это обычно бывало, стер из телефонной книжки, как только вернулся домой. Он не любил случайные знакомства, но здесь что-то пошло против системы.       С тех пор они не разлучались. Стали лучшими друзьями, вместе взрослели, вместе учились, вместе проводили время за просмотром фильма или игрой в приставку. А позже и вовсе стали соседями по квартире, когда Чимин поступил в университет. Он искал сожителя, а Юнги прям очень сильно надоело жить с родителями. Нет, он их любил, но постоянный контроль, несмотря на то, что ему уже было за двадцать, очень напрягал. Вот он и съехал, желая почувствовать самостоятельность взрослой жизни.       Так они и жили вместе, дружили и уже не представляли своей жизни друг без друга. Только, если Чимин постоянно твердил «Хён, я так к тебе привык, что даже не представляю, что будет, когда мы разъедемся. Да моя девушка будет ревновать меня к тебе, не иначе!», то в мыслях Юнги было лишь: «Как мне жить со своими чувствами к тебе, Чимини?» Да, он влюбился. В парня. Хотя прежде считал, что ему нравятся девушки. Но сердцу, как говорится, не прикажешь. Если оно выбрало гетеросексуального Пака, то так тому и быть.       Он прикипел к своему несносному донсэну и даже не думал, что с этим можно что-то сделать. Чувства, которые он испытывал были теплыми и светлыми, но при этом приносили боль. Стоило узнать, что младший собирается на очередное свидание, хотелось закрыть его в квартире, завернуть в одеяльце, прижать к себе и никогда не отпускать. Но он все-равно выдавливал из себя улыбку, желал удачи и просил повеселиться, а сам, стоило закрыться входной двери, забирался в постель и всю ночь лежал без сна.       Так прошел не один год. А потом… потом Чимин уехал. Улетел на другой континент осуществлять свою мечту. Америка всегда его привлекала, он считал, что только там сможет сделать идеальную карьеру сольного исполнителя, ведь там открыты все двери, а все дороги ведут в шоу-бизнес.       Первый месяц они созванивались каждый день. Младший восхищенно рассказывал обо всем, что видел, слал кучу фотографий и делился впечатлениями. А Юнги медленно умирал от чувств и тоски. На тот момент он уже не один год работал в одной из музыкальных компаний, писал музыку и создавал песни. Только вот с отъездом Чимина все тексты становились все мрачнее и тяжелее. В них он выливал всю свою боль от неразделенной любви, от чувств и от осознания того, что его хрупкий ангел никогда больше не будет его. Он просто больше не вернется.       Каждый последующий день становился тяжелее предыдущего. Чимин выходил на связь все реже и реже, а Юнги скучал все сильнее и сильнее, сходя с ума от нехватки рядом любимого человека. Ему не хватало тех дней, когда младший мог сжать от страха руку Мина во время просмотра какого-то ужастика; не хватало, когда тот мог просто уснуть у старшего на коленях, потому что «ты такой удобный, хён»; не хватало крепких объятий, когда младший буквально от каждой полученной пятерки ластился к хёну со словами «никто так искренне за меня не радуется, как ты». Все это осталось в прошлом, которое давило своими воспоминаниями и отказывалось отпускать.       И вот прошло уже больше года с того дня, как Юнги в последний раз обнимал Пака в аэропорту, улыбаясь и желая ему добиться нужных высот. Номер Чимина уже несколько месяцев не высвечивался на экране телефона как входящий, а в мессенджерах не появлялось новых сообщений. Нет, с младшим все было в порядке, об этом Юнги узнавал из интернета, каждый день читая новости о том, какую награду в очередной раз взял младший на той или иной премии. Только вот «любимый хён» был ему уже не нужен, у него была своя занятая жизнь, в которой людям из прошлого не было места.       А Юнги скучал, не имея возможности избавиться от этого чувства, даже зная, что все закончилось именно в тот самый день в аэропорту, когда он упустил свой последний шанс признаться, что влюблен уже чертовых пять лет! Стоило бы все забыть, попытаться на кого-то переключиться, начать строить не только свою карьеру музыкального продюсера, но и жизнь. Но ничего не получалось. Сердце хотело лишь его – хрупкого ангела из далекого дождливого ноября.       Мин сорвал с себя наушники, отбрасывая их на стол, и раздраженно откинулся на спинку стула. Как он может написать песню о прекрасном светлом чувстве, когда для него самого это чувство погрязло в зыбучих песках в какой-то далекой галактике, куда не летают самолеты и не ездят поезда? У него никогда не было взаимной любви, чтобы понимать, каково это на самом деле, так, как он может об этом написать?       Парень вышел из своей небольшой студии, чтобы купить еще один стакан холодного кофе. И плевать, что за окном холодный ноябрь, холод стал уже частью его самого.       – Юнги, привет, – окликнул его голос, который он узнал бы из тысячи. Его непосредственный начальник и, в какой-то степени, единственный друг Ким Намджун. Не то, чтобы они были на столько близки, чтобы каждую пятницу зависать в баре, изливая друг другу душу, в субботу – в боулинге, жалуясь на бренность бытия, а в воскресенье страдать вместе от похмелья, зарекаясь еще хоть раз взять в руки бокал с алкоголем, но иногда все же просто посидеть и поговорить по душам можно было. И он был единственным, кто, хоть и поверхностно, но знал о раздирающей душу Мина боли. – Как дела?       – Привет. Паршиво, как и вчера, и позавчера, и как, собственно, каждый день, – отозвался Юнги, делая глоток напитка, в надежде, что тот сможет его хоть немного взбодрить.       – Песня так и не идет? – сочувственно поинтересовался он, доставая из автомата бутылку воды. Юнги отрицательно мотнул головой, глядя куда-то в пол.       – Может, тебя отвлечет новый проект? Компания на днях контракт подписала с одним исполнителем. Он популярен в Америке, но сейчас решил попытать счастье в Корее, зов крови, видимо, сыграл свою роль, – Намджун усмехнулся чему-то своему, а Юнги все же оторвал взгляд от созерцания пола. – Поработаешь с ним?       – Если он готов исполнять не самую веселую лирику, то ладно. Покажи ему что-то из моего, если понравится, пусть напишет мне на почту, – хоть работа и не особо шла, но деньги зарабатывать, хоть и пессимизмом, но все же надо. Квартира сама себя не оплатит, а топливо в автомобиле по щелчку пальцев не появится.       – Он скоро приедет в компанию, я скажу, чтобы зашел к тебе. Так будет проще и быстрее. Пообщаетесь и сразу поймете, сработаетесь или нет.       – Ты же знаешь, что я не привык так работать, – Юнги одарил Кима укоризненным взглядом, но потом все же махнул рукой, – ладно, пусть приходит.       – Отлично, он будет где-то через час-полтора. Подготовь пока, что ему показать, чтобы время не тратить. И, пожалуйста, постарайся закончить песню как можно скорее, от сроков скоро один пепел останется, а работа еще не закончена.       – Ладно, – короткий ответ и Мин оставил начальника у все того же автомата с напитками, возвращаясь в свою крепость, куда никому не было доступа. Это был его укромный уголок, где он хранил то немногое, что было ему дорого. Да, доставляло огромную боль, но было дорого: любимый кумамон, которого подарил ему Чимин на первый день рождения, а потом сам же с ним и спал, обнимая во сне; мягкий пушистый плед розового оттенка, под которым они с младшим любили смотреть фильмы, покрывал небольшой диван в углу. А на стене, все над тем же диваном, был стенд с фотографиями из самых разных годов, что отображали их дружбу. Юнги никогда не был таким ценителем воспоминаний, пока такой горячо любимый человек и сам не стал воспоминанием.       Возможно, стоило бы убрать все подальше, спрятать, а то и вовсе выбросить, чтобы глаза не мозолило и раненому сердцу еще больше не досаждало. Но Мин не мог. Он жил всем этим и уже не имел ни малейшего представления, как сможет избавиться от всех этих моментов. Он уже потерял Чимина, а эти незначительные воспоминания – все, что от него осталось, пусть будет хотя бы это…       Он вновь надел наушники, включая написанную музыку, и взял в руки блокнот с текстом, в миллионный раз пробуя их сочетание вместе, смакуя и разочаровываясь. Никуда не годится. Он вычеркивал одни строчки, писал другие, вновь зачеркивал, вырывал листы, отбрасывая их в угол, где и без того скопилось достаточно скомканной бумаги. Как ему закончить песню, если каждое слово фальшивое, а музыка сыграна не по нотам, не в той тональности и не в том ритме. Все не то, все наигранно и не по-настоящему.       Юнги вновь не выдержал и выбросил свой блокнот куда-то за спину, уставившись невидящим взглядом в монитор. Не важно, потом поднимет. Сейчас ему все-равно нечего туда записать.       Только вот блокнот каким-то образом вновь оказывается на столе. Чья-то рука, сжимая маленькими пухлыми пальчиками, кладет его на твердую поверхность. Юнги вздрагивает и медленно поднимает голову, встречаясь с такими знакомыми глазами, что по-прежнему слишком большие по корейским стандартам, а губы еще более полные, искусственно увеличенные прозрачным блеском. Пухлых щечек больше нет, теперь на таком некогда родном лице просматриваются острые скулы. А ангельская хрупкость… выглядит теперь еще более хрупкой, ведь парень еще сильнее похудел. Но, в целом, это все тот же Пак Чимин, глупый надоедливый донсэн, которого он однажды окатил из лужи.       Поверить в это оказалось непосильной задачей. Он не мог сейчас быть здесь, ведь он строит свою карьеру вдали от Кореи и совсем не вспоминает прежней жизни. Неужели, Юнги так себя измотал этими дурацкими воспоминаниями, что теперь страдает галлюцинациями, рисуя перед глазами то, чего быть не может? Или все же, в его кофе были какие-то вещества, которые теперь вступили в игру с сознанием?       Губы парня напротив двигались, но Мин не мог разобрать, что именно тот говорит, ведь все еще сидел в наушниках, в которых играла песня. Но и ее он не слышал, он ничего не слышал сейчас, лишь упрямо смотрел перед собой, рассматривая призрака.       – Хён, прием, – донеслось до него, когда все те же маленькие пальчики дотянулись до наушников и стащили их с головы. – Ты слышишь меня вообще?       – Чимин? – переспросил Юнги, все еще не веря в происходящее. – Что ты здесь делаешь?       – Вернулся, - парень улыбнулся, но не замечая ответной радости, сник, – ты не рад, хён? Я первым делом сюда приехал, к тебе, я так соскучился!       – С возвращением, – ответил Юнги, заставляя себя отвести взгляд от любимого ангела и утыкаясь в экран ноутбука. Раны в душе вновь начали кровоточить, болеть еще сильнее. Вот он – Чимин – стоит совсем рядом, так близко, стоит лишь протянуть руку, обнять, и все встанет на круги своя. Его донсэн снова здесь. Но только… он по-прежнему не его.       – Хён, почему ты…       – Нет, Чимин, почему ты? Почему ты отдалился? Почему не отвечал на звонки и сообщения последние четыре месяца? Почему решил, что можешь теперь вот так просто сюда заявиться, будто все в порядке и ничего не было? – не выдержал Юнги, поднимаясь с кресла и строго глядя в любимые глаза. Обида и боль затмили его, затуманили разум. Он, может, и хотел бы сейчас обнимать своего хрупкого ангела, который тускнел прямо на глазах, но слова сами сорвались с языка, ведь нельзя сначала исчезать, а потом возвращаться, как ни в чем не бывало.       – Я идиот, хён. Слепой дурак, который никогда не замечал того, что было под самым носом. А когда заметил… мне нужно было время, хён. Пожалуйста, можно я тебя обниму? – его глаза наливались слезами, готовыми вот-вот сорваться с длинных ресниц и покатиться по некогда пухлым щечкам, за которые Мину так нравилось трепать младшего.       – Зачем? – Юнги ничего не понимал. Почему он вот-вот заплачет? Чего он не замечал? Для чего ему нужно было время? И зачем ему объятия…       – Прошу, хён, позволь обнять тебя, - негромко повторил Чимин, осторожно, как к дикому зверю, протягивая свои ручки. Желание оттолкнуть и забыть этого человека навсегда боролось с желанием прижать к себе и больше никогда не отпускать. Младший ведь не виноват, что не любил в ответ, не виноват, что его мечты не совпадали с мечтами Юнги. Виноват лишь в том, что исчез так надолго, вычеркнув из жизни человека, который и жил лишь благодаря этим коротким звонкам и незначительным с виду сообщениям.       И он сдался, едва заметно кивая и позволяя обнять себя. Чимин прижался так крепко, будто обнимал в последний раз в жизни. Даже в аэропорту больше года назад он обнимал не так, как сейчас. Младший заметно дрожал, а бешеный стук сердца чувствовался даже через теплый свитер. А затем, его ангел и вовсе всхлипнул… Это стало последней каплей для Мина, он поднял руки, обнимая в ответ дрожащее тельце, что, заливаясь слезами, куда-то в шею шепотом повторяло одно лишь слово: «Прости…» Внутри снова все сжалось болью, только уже другой – болью тревоги, волнения.       За что он так отчаянно извиняется? Почему обнимает так крепко, сжимая кулачками одежду на спине и стараясь вжаться в старшего, спрятаться в нем. Почему он так горько рыдает? Чимин всегда был очень ранимым, мог заплакать из-за любой мелочи, любой глупости. Другие над ним всегда смеялись, считая, что он ведет себя как девчонка, а Юнги каждый раз обнимал, как сейчас, и давал возможность выплакаться, успокаивая теплыми словами и всерьез воспринимая каждую его, Чимина, глупость. Это для других причина слез младшего казалась глупостью, но для Мина – никогда. Если его ангел плачет, значит, на это есть причина, даже если со стороны казалось, что причины, как таковой и нет. А потому, все, что нужно было, – просто поддержать, показать младшему, что его чувства важны.       Вот и сейчас Юнги просто ждал, пока парнишка в его руках успокоится, и поглаживал его по волосам и спине, вдыхая его запах и невольно тоже успокаиваясь. Чимин рядом, вернулся, а с остальным он как-то справится, позже. Обязательно справится. Главное сейчас понять, что случилось с его маленьким сокровищем.       Они простояли так довольно долго, пока всхлипы не стихли и Чимин не отстранился, вытирая рукавами своей толстовки мокрые щеки. Глаза и нос покраснели, макияж размазался, но парень по-прежнему оставался ангелом, ведь красота в глазах смотрящего, а глаза Юнги всегда смотрели только на младшего и тонули в его красоте.       – Тебе легче? – негромко спросил Мин, чтобы не спугнуть Чимина и не вызвать еще один поток слез. Парень кивнул, шмыгая носом, и обнял себя руками, будто бы ежась от холода. – Давай присядем и ты мне все расскажешь.       Юнги отвел Пака к дивану, усадил, заставив сбросить обувь и взобраться с ногами, как тот всегда любил, и укрыл его пледом, а затем еще и вручил кумамона, чтобы было кого обнимать. Чимин долго всматривался в плед, затем в мягкую игрушку и вновь всхлипнул, прижимая ту к себе. Что же с ним случилось…       – Чимини, что произошло?       – Это всегда был ты, хён. Всегда, понимаешь? – глазами полными отчаяния уставился он на Юнги, надеясь, что тот поймет все без слов. Но он не понимал.       – О чем ты..?       – Всегда, что бы ни происходило, ты был рядом. Ты меня понимал, ты меня защищал, ты меня вдохновлял. Все, чего я добился, было лишь из-за того, что ты всегда находил для меня правильные слова. Ты поддерживал меня во всем, даже в самом незначительном деле. Только ты один… ты один в меня верил, – с некоторыми перерывами говорил Чимин, собираясь с духом. А Юнги замер, забыл, как дышать, и просто слушал, давая возможность младшему довести речь до конца. Ему нужно было услышать, к чему он ведет, что он этим хочет сказать. Но он молчал, обдумывая что-то и кусая свои прекрасные губы, и Юнги рискнул подтолкнуть его к продолжению:       – Мы же друзья, Чимини, конечно, я был рядом…       – Вот именно, – усмехнулся Пак, а затем все же продолжил. – Мы всегда были друзьями, ты был мне другом, а я ни черта не понимал и не замечал. В Америке я познакомился с одним парнем, его зовут Тэхен, он веселый. Мы вместе работали, подружились с ним, часто проводили вместе время… Он, в самом деле, стал мне другом, отличным другом. Но только между вами была колоссальная разница, и я не понимал почему. А затем однажды, мы заговорили о прошлом, и я показал ему наши видео, как мы бесились, развлекались вместе. И знаешь, что он сказал? «Этот хён так влюблен в тебя, давно вы вместе?» Сначала я не понял, о чем он, а потом долгими ночами пересматривал старые материалы, очень много вспоминал, думал. И я понял, в чем была разница между вами. Для него я хоть и был другом, но был одним из, понимаешь? А для тебя… я был для тебя всем, так ведь, хён?       Он вновь устремил свой взгляд на Юнги, по щекам которого уже тоже катились слезы. Его Чимин, его любимый донсэн все понял без каких-либо слов и признаний. Отрицать что-либо было бессмысленно, а потому Юнги, стерев слезы, просто кивнул.       – Я не замечал всего этого, представляешь? А когда заметил… Мне всегда было хорошо с тобой, комфортно, ты умел сделать так, чтобы мне было тепло даже в самый холодный день. А когда я уехал, мне стало тебя так не хватать, хён. Я думал, это все просто привязанность, влияние того, что мы долго жили вместе и я привык. Я думал, что время пройдет и все станет на свои места. Но оно не становилось, становилось лишь хуже. И я решил попробовать отдалиться, стал реже звонить, писать, но ничего не помогало. А потом слова Тэхена… меня будто вновь из лужи окатили, как в тот день, когда мы познакомились. Это, кстати, было ровно шесть лет назад, ты знал?       Чимин с любопытством ждет ответа и получает на свой вопрос очередной слабый кивок. Конечно, Юнги знал, он помнит все, что связано с этим человечком, что по-прежнему сжимал в своих ручках игрушку.       – Я сделал тебе так больно, хён… и я был уверен, что ты не простишь меня, потому и перестал звонить. А потом все же понял, что не могу вот так дальше жить, что должен хотя бы попытаться что-то сказать или сделать. И я приехал… Не знал, как ты отреагируешь, но искренне надеялся, что ты все еще ждешь меня…       – Ты приехал просто извиниться? – уточнил Юнги, не желая питать себя ложными надеждами и делать этим еще больнее. Чимин излил ему душу, но так и не сказал главного. Приехал ли он лишь потому, что сделал больно и хотел как-то загладить свою вину, или все же что-то понял, осознал…       – Не только извиниться, хён… Ты нужен мне, очень нужен, понимаешь? Я не понимал, я отрицал, но нельзя отрицать очевидного. Мне уже давно не нравятся девушки, мне нравишься ты, Юнги-хён. Я влюблен. И я был таким идиотом, что не осознавал этого долгое время, считая тебя просто другом. Ты простишь меня, хён? У меня есть шанс? Скажи… – Чимин отложил игрушку и подполз ближе, заглядывая в глаза, в душу, выискивая каждую, даже самую маленькую, ранку и залечивая ее своими словами.       Вот он, его хрупкий ангел, его боль и отчаяние, его бессонные ночи и сливающиеся в один долгие дни, а еще – его самая большая любовь и счастье. Да, он не замечал ничего столько лет, да, он уехал, бросив Юнги наедине со своими чувствами. Но он все же вернулся, раскаялся и признался во взаимности, о которой Мин так сильно мечтал. И неважно, что прошло столько времени, сейчас он рядом, смотрит в глаза и ждет ответа. Только не за что Юнги его прощать, он и сам виноват, что столько лет молчал, что не предпринял попытку сделать шаг, не попытался удержать рядом с собой.       Отвечать словами было бессмысленно, ведь они не передадут всего того, что хотелось в них вложить. А потому, Юнги просто подался вперед, накрывая такие желанные губы и облегченно выдыхая. Столько лет он мечтал прикоснуться к ним, мечтал узнать, какие они. Он перецеловал много разных губ за все то время, что пытался заставить себя разлюбить младшего, но ни одни не были похожи на эти родные, нежные, мягкие губы со вкусом мандарина. Юнги обожал мандарины, а Чимин – мандариновый бальзам для губ. Поцелуй вышел легким, но говорящим о многом, передающим столько чувств и эмоций. Он дарил долгожданное спокойствие и уют, кружил голову, расправлял крылья за спиной.       – Это значит «да», хён? – отстранившись, спросил Чимин. Он шептал, а Юнги наоборот захотелось кричать, громко, до охрипшего горла, до сорванного голоса.       – Я люблю тебя, мой хрупкий ангел, и всегда буду ждать только тебя, – вопреки желанию, так же тихо ответил Юнги, вызывая на родном личике напротив широкую улыбку.       – Я больше от тебя не уеду, никогда-никогда. Прости, что до меня так долго доходило, что я люблю лишь тебя одного.       – Главное, что дошло, Чимини, – улыбнулся Юнги, коснувшись щеки напротив и стирая большим пальцем скатившуюся слезу. Слезу не боли, а радости, слезу счастья.       Тем же вечером, после долгого разговора, младший уснул на диване все под тем же пледом и с мягким кумамоном в руках. Точно, как это было прежде, до его отъезда. Прошлое вновь стало настоящим и открыло дверь в счастливое будущее. А Юнги, глядя на своего любимого и родного ангела, все-таки дописал песню, ведь теперь он знает, что такое любовь. Любовь – это мандариновый бальзам, это маленькие пальчики, это самые прекрасные глаза и самые крепкие объятия. Любовь – это ожидание. Любовь – это Чимин.